— Я есть хосю! — надулся Даян. Я привез его домой. К нам. Это теперь и мой дом. Лейсан дала нам пару часов, потом, сказала, позвонит и приедет, если будет нужна помощь. Я уже полгода старался с сыном контакт наладить. Он привык ко мне и даже папой называл, но доверия не было. Поиграть мог, что-то показать и по возможности рассказать, но все это под присмотром матери. А вдвоем со мной в основном дулся или капризничал, но чаще молчал или хныкал — к маме хотел.
— Сейчас, посмотрю, что в холодильнике есть.
Я нанял женщину, чтобы готовила не только мне, но и с опытом готовки для детей. В холодильнике стоял контейнер с пюре, в другом — мясо в соусе мелкими кусочками, овощи на пару.
Я все это достал и разогрел. Поставил перед ним в красивой посуде. Даян смотрел скептически, даже вилку не взял.
— Хеб хосю. Булоську.
— Давай булочку купим чуть позже, — я начал разбираться в его речи, — а хлеб есть. Свежий батон. Хрустящий, м-ммм! — протянул.
Я взял нож и принялся нарезать, но отвлекся на секунду и чиркнул по пальцу. Ух и крови! Неожиданно Даян зарыдал, громко, протяжно, испуганно. Мне самому стало страшно от такой реакции.
— Ковь! Ковь! — он испугался за меня. Вряд ли он помнил, что произошло тогда, но крови я потерял много. Видимо, какие-то воспоминания остались.
— Не плачь, сынок, не плачь, — взял его на руки. Даян обхватил меня руками и ногами, вжался в плечо. Я гладил его по спине и целовал темные густые волосы. Когда он успокоился, сел на диван и не дышал, чтобы не разбудить. Только голову повернул, умиляясь, как сладко он открыл ротик.
Даян по-прежнему пах молоком и чем-то сладеньким с кислинкой, но сейчас у меня не было отвращения к этому аромату. Я за это время многое обсудил с матерью: не боялся задавать неудобные вопросы и слышать ответы.
Да, они с папой хотели детей, сыновья — это престиж и почет в диаспоре, но папа — мужчина и с ребетней не помогал, няни же есть! А мама каялась шепотом и со слезами, что мечтала о дочери, тут сначала Адель, а потом я, снова пацан. Мама старалась любить одинаково, но тут и отец отдаляться начал, любовницы появились, и некогда ей стало. Папа злился из-за претензий и контроля: и на мать, и на меня, младшего. Я должен был ее отвлечь от его дел, а мать еще пуще за папенькой следить начала.
Получилось, что я стал главным раздражителем. Ну, в тридцать семь это воспринималось не так больно, но все еще дико. С мамой мы помирились окончательно, а отец… О мертвых либо хорошо, либо никак. Но я снова убедился, что не хочу, как он, и не буду! Это слово я дал себе лично.