Я перевел взгляд на пленных и начал разглядывать их по одному, пытаясь понять, кто из них еще способен сопротивляться, а кто уже сломлен окончательно. Первым привлек внимание рыжий красноармеец — совсем мальчишка с виду. Он выглядел сильно напуганным, растерянным, постоянно что–то ронял. Плечом к плечу с ним, помогая и подбадривая, работал здоровяк с квадратной челюстью. Каждое его движение было точным, экономным, расчетливым. Он не был сломлен. Он ждал. Еще двое — те, что таскали бревна, — время от времени переглядывались, и в этих коротких, быстрых взглядах я заметил что–то похожее на сговор. Они тоже не смирились. Остальные… Остальные были апатичны, двигались словно марионетки. Если мы освободим их и дадим им лидера — они будут драться. Если нет — просто побегут в лес и, скорее всего, погибнут поодиночке.
И тут произошло то, чего я, если честно, ждал с самого начала.
Тот самый рыжий мальчишка вдруг выпрямился, и, не говоря ни слова, сиганул с моста в воду. Всплеск был громким, неожиданным, и на какое–то мгновение всё замерло. Немецкий офицер застыл с поднятым стеком, пленные прекратили работу, даже молотки на том берегу смолкли. А потом начался переполох.
Офицер заорал что–то по–немецки — резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Пулеметчик в коляске мотоцикла встрепенулся, схватился за рукоятки «MG–34» и дал очередь. Пули взбили фонтанчики на воде справа от плывущего — мальчишка греб отчаянно, но неумело, по–собачьи, поднимая тучи брызг. Немцы на нашем берегу тоже открыли огонь — несколько пуль подняли фонтанчики на воде, и одна из них, кажется, попала в цель, потому что мальчишка вдруг дернулся, взмахнул руками и скрылся под водой. Через пару секунд он вынырнул, кашляя и отплевываясь, но плыть уже не мог — только беспомощно барахтался на месте. Пулеметчик дал еще одну очередь, на этот раз прицельную, и вода вокруг мальчишки окрасилась красным. Он перестал двигаться. Течение медленно, словно нехотя, потащило его тело вниз по реке.
На мосту повисла тишина. Пленные стояли, опустив головы, и никто из них не смотрел на воду, туда, где медленно уплывало тело их товарища. Офицер, тяжело дыша, засунул стек в голенище сапога и вытер платком вспотевший лоб. Потом, повернувшись к пленным, он произнес несколько фраз — я не разобрал слов, но интонация была предельно ясной: еще одна такая выходка — и расстреляю всех. Пленные, понурившись, вернулись к работе. Стук топоров возобновился.
Я лежал в кустах, стиснув зубы так, что заныли скулы, и смотрел на красное пятно, медленно расплывающееся по воде. Рыжий мальчишка. Сколько ему было? Восемнадцать? Девятнадцать? Неужели он не понимал, что его побег обречен на провал с самого начала? Или он сделал это нарочно — бросился под пули, как в концлагерях узники кидались на проволочный забор, предпочитая умереть, а не работать на врага. Теперь уже никто не узнает. Но его смерть кое–что изменила. Я видел, как тот самый крепыш с тяжелой челюстью, который работал рядом с рыжим, на секунду выпрямился и посмотрел на офицера — не с ненавистью даже, а с каким–то холодным, расчетливым интересом, словно прикидывал, как лучше его убить, когда придет время. Этот взгляд длился долю секунды, но я его заметил. И я понял: этот человек будет драться, если ему дать шанс.