Сержант не ответил. Он опустил глаза и потер переносицу — усталым, каким–то даже старческим жестом. Потом тяжело вздохнул и сказал:
— Ладно. Давай сделаем так. Я сейчас возвращаюсь к группе, отправляю Круглова с донесением, а ты остаешься здесь и наблюдаешь. Смотри за мостом, за пленными, за немцами. Мне нужно знать всё: как часто меняется караул, где у них пулеметные гнезда, куда они складывают боеприпасы. Через час я вернусь с парнями. И тогда мы вместе решим, что делать. Понял?
— Понял, командир.
Он кивнул, перекинул ремень автомата через плечо и, не прощаясь, двинулся назад, в глубь леса, туда, где мы оставили мотоцикл. Через пару секунд его фигура, облаченная в выгоревшую гимнастерку, исчезла за деревьями, и я остался один.
Теперь, когда Зимин ушел, я мог сосредоточиться на наблюдении. Первым делом я тщательно пересчитал немцев на нашем берегу. Восемь человек в окопах пограничников — по трое–четверо в каждом. У всех — карабины «Маузер», у двоих, офицера и унтера — автоматы «МР–40». Один пулеметный расчет — «MG–34» установили в ответвлении ячейки, которую вчера занимал Терентьев. Еще двое немцев копали новый окоп чуть дальше по дороге. Итого — десять человек на нашем берегу.
Офицер на мосту — один. Он по–прежнему расхаживал между работающими пленными, покрикивал, указывал куда класть бревна и периодически, когда кто–то из пленных замедлялся, тыкал его стеком в спину. Я отметил, что офицер ни разу не притронулся к кобуре — значит, он не ожидал нападения и вообще не воспринимал пленных как угрозу. Хотя некоторые их них были с топорами в руках.
На том берегу — пулеметчик в коляске мотоцикла, двое часовых у грузовиков и еще семеро солдат, которые занимались сборкой каких–то дощатых щитов. Они неторопливо работали в тени под деревьями и, судя по доносившимся обрывкам смеха, чувствовали себя вполне вольготно.
Работа на мосту шла своим чередом. Пленные подтаскивали бревна, укладывали их на торчавшие «пеньки» опор, забивали скобы обухами топоров. Человек пять прибивали гвоздями доски к настилу на дальнем конце моста. Стук раздавался методично, через равные промежутки времени, и этот ритм действовал гипнотически. Я поймал себя на том, что начинаю считать удары — раз, два, три, четыре… — и усилием воли заставил себя отвлечься.
Солнце ощутимо склонилось к западу и теперь висело над самым лесом, заливая всё вокруг красноватым светом. Вода в Рите казалась расплавленным оловом. У берега, в тени от нависших кустов, вода была прозрачнее, и я видел, как в глубине, между стеблями водорослей, снуют стайки мелких рыбешек. Над водой, сверкая крыльями, носились стрекозы и им не было никакого дела до войны, до пленных, до немцев, до стука топоров. Пахло тиной и нагретой на солнце хвоей, и этот мирный запах до странности не вязался с тем, что происходило на мосту.