Однако сейчас пленники двигались как–то скованно, неестественно, как роботы. Стучали обухами топоров, низко опустив головы, избегая смотреть на своих товарищей. И я не сразу понял, в чем дело — эти люди были сломлены не физически — они были раздавлены морально, самим фактом плена, осознанием того, что они, бойцы Рабоче–Крестьянской Красной Армии, оказались в руках врага, что их заставили работать на него и что помощи ждать неоткуда.
Командовал работами единственный немецкий офицер — высокий, худощавый, в расстегнутом кителе, из–под которого виднелась белая рубашка. На поясе с левой стороны у него висела кобура с «Парабеллумом», — но он ее даже не касался. Вместо оружия он держал в руках стек, которым время от времени указывал, куда класть очередное бревно, и иногда, без особой злобы, тыкал этим же стеком в спину замешкавшегося пленного. В его движениях не было садизма — скорее, раздражение человека, который отвечает за результат и недоволен темпами работы. Ему нужен был мост, а не массовое убийство, и он понимал, что мертвые — плохие работники.
У въезда на мост, на противоположном, северо–восточном берегу, стоял мотоцикл «Цундапп» с коляской. На коляске был установлен «МГ–34», и сидевший за ним солдат лениво осматривал окрестности, развалившись на сиденье. Ствол пулемета был направлен в сторону пленных — классическая «страховка» на случай попытки бунта или побега. Чуть поодаль, метрах в двадцати от, стояли два трехосных грузовика «Мерседес» с откинутыми бортами. В кузовах виднелись штабеля досок, мотки проволоки, какие–то ящики. Возле грузовиков возились, что–то мастеря, несколько фрицев — похоже, это была саперная команда, усиленная бригадой из военнопленных.
Но самое важное я заметил, переведя взгляд на наш берег. Окопы, которые еще вчера занимали пограничники лейтенанта Терентьева, теперь обживали немцы. Их было около десятка — они подсыпали брустверы, углубляли траншею, копали новый ровик для боеприпасов, маскировали позиции свежими ветками. Двое солдат, закатав рукава мундиров, деловито набивали пулеметные ленты. Еще трое стояли рядом с «секретом» Терентьева, о чем–то негромко переговаривались — один из них был в фуражке — офицер.
У кромки воды приткнулись два небольших плота, кое-как связанных из разноразмерных бревен. Именно на них, как я понял, немцы и переправились через реку. И теперь этот взвод закрепился на нашем берегу, обеспечивая прикрытие работ с этой стороны.
Зимин, лежавший рядом со мной, долго молча разглядывал мост, окопы, фигуры пленных, а потом повернулся ко мне. Его лицо, и без того мрачное, сейчас напоминало маску — только желваки ходили под скулами, да в глубине серых глаз тлел холодный, беспощадный огонь.