Повернулся к Загорскому. Тот всё ещё стоял у двери, и теперь в его взгляде читалась смесь эмоций посложнее: уважение, досада и что-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия.
— Радистку надо оперировать, — сказал я. И он пошёл впереди, указывая путь.
Учительская, отведённая под вторую операционную, была небольшой и темноватой — видимо, педагоги отдыхали между уроками от яркого южного солнца. Загорский прошёл к окну, мимо лежавшей на сдвинутых столах Светланы, встав так, чтобы не заслонять и без того паршивый свет. Катя стояла рядом. При нашем появлении коротко, по-военному, доложила:
— Давление девяносто на шестьдесят. Пульс частый, но ровный. Сознание сохранено.
Пётр Семёнович склонился над раненой, осторожно приподнял край повязки, осмотрел зажим. Его пальцы двигались аккуратно, бережно — чувствовалась старая школа, земская, обстоятельная. Он долго молчал, потом выпрямился и сказал то, чего я, признаться, и ожидал:
— Наложим гипс. Шину Дитерихса. И отправим в тыл, в госпиталь. Тут мы ничего сделать не сможем — задета кость, вероятен осколочный перелом. Фиксируем ногу, нужен покой и наблюдение. Иначе — гангрена.
Он говорил это абсолютно уверенно, как всем известную бесспорную истину. И с точки зрения военно-полевой хирургии сорок первого года был совершенно прав. Перелом бедра — это гипс, вытяжение, долгие недели неподвижности. Иначе — смещение отломков, повреждение сосудов, эмболия.
Но я знал то, чего не мог знать старый врач. Я знал, что до тыла Светлана Горелик не доедет — немцы замкнут кольцо, и никакого тыла у дивизии не будет, только фронт, во все стороны. Что гипс при таком ранении и на такой жаре почти гарантирует гангрену. Активное дренирование раны, остеосинтез, хоть самый простейший, наоборот могут спасти. Да, это риск, но риск вполне оправданный. Потому что другого шанса у этой девочки в круглых очках с треснутым стёклышком может и не быть.
— Я готовлю к операции, — сказал я вслух, не глядя на Загорского.
— Вы не слышали, что я сказал? — его голос звенел. — Это лишнее! Она будет отправлена в тыл!
— Возможно. — Я уже осматривал инструменты, и руки мои двигались сами, перекладывая их привычнее, удобнее. — Но до тыла, где ей смогут хотя бы сделать рентген и следить за состоянием неотрывно, сейчас нет дороги, Пётр Семёнович. Есть только лес и немцы, на три стороны, если уже не на все четыре. Оперировать будем здесь.
Он хотел что-то сказать, но будто передумал. Потому что я уже не смотрел на него — я смотрел на рану, проигрывая в голове ход операции, как делал сотни раз до этого, в другой жизни, в другом времени. Сосудистый шов я наложу, в трофейном ранце был подходящий шовный. Кость зафиксирую спицами — две нержавеющих нашлись у Фрица неизвестно откуда, но это было совершенно не важно. Дренирование сделаю. И если повезёт — через месяц-другой она будет ходить. И даже не на одной ноге.