Загорский не ушёл. И когда я протянул руку за скальпелем, встал напротив, взял зажим и начал ассистировать — молча, хмуро, но чётко, как и было нужно. Как человек, для которого спасать жизни всё-таки важнее, чем выяснять, кто тут главный.
Операция заняла около двух часов. Я иссекал края раны, экономно, по миллиметру, стараясь убрать все нежизнеспособные ткани. Артерию ушил сосудистым швом — крошечные стежки ложились ровно, будто шили не руки, а оверлок. Кость, к счастью, была задета по касательной, осколков не было, но трещина шла вдоль диафиза, и чтобы не допустить смещения, я провёл две тонкие спицы, закрепив их снаружи. Аппарат Илизарова появится только через сколько-то лет, тогда спасённых рук, ног и жизней станет гораздо больше. Но принцип внеочагового остеосинтеза я знал уже сейчас, и это знание могло и должно было сохранить раненой ногу. И жизнь.
Загорский следил за моими пальцами. Сначала с недоумением, потом с жадным, почти голодным интересом. Он видел технику, которой его не учили — ни в академии, ни после, на фронте. Движения и жесты рук оперирующего не совпадали ни со званием сержанта, ни с должностью санинструктора, ни даже с его собственным возрастом. Я оперировал слишком хорошо для мальчишки-студента из полкового медпункта. Так, как привык.
Но военврач третьего ранга молчал. И только когда последний шов был наложен, а на рану легла чистая повязка, выдохнул и, отступив на шаг, посмотрел на меня уже не как на зазнайку, а по меньшей мере как на настоящего коллегу.
На крыльце я нашёл Катю. Она сидела на ступеньках и смотрела на стеклянную банку, которую держала в руках. Такую же, что использовалась при дренировании.
— Товарищ сержант, — она подняла на меня глаза, и в них была не девичья застенчивость, а та же самая профессиональная жадность, что и у Загорского на операции. — Объясните, как это работает? Почему воздух выходит, а обратно не заходит?
Я присел рядом. Усталость наваливалась, как и всегда после многочасовой трудной работы, хотя ощущалась как-то легче. Наверное, потому, что теперь Ивану Николину было ближе не к шестидесяти, а к двадцати. И отказать Кате я не мог. Потому что если чему-то и должен был научить этих людей, то в первую очередь тому, что спасёт жизни других, если меня не будет рядом. Или когда меня не будет. Методике уже много лет, даже сейчас, в сорок первом, но пользуются ей хирурги в клиниках и больших госпиталях. Белова, скорее всего, какие-нибудь ускоренные курсы проходила, и там про такое, конечно, никто не рассказывал.
— Это называется дренаж по… — начал я, и кашлянул, вспомнив, что Бюлау — немец, а сейчас вообще лучшее время для немецких фамилий. — Клапанный дренаж. Простая физика, закон сообщающихся сосудов: конец трубки опущен в жидкость, и воздух может только выходить. Обратно жидкость его не пускает. Плюс отрицательное давление в плевральной полости.