Два военных лета
Кровь плеснула густо, сильной, тугой струёй, вырвавшись между пальцев, как змея. Хотя нет, змеи сухие и холодные, как смерть. А кровь горячая, живая, пальцы от неё скользят, а времени терять нельзя — при таком кровотечении у раненого секунд сорок в запасе.
Семь уже прошло.
Теперь восемь.
Руки делают всё сами. За тридцать лет многому научились, многое запомнили. За один только последний месяц попрактиковаться довелось вволю.
Жгут перетягивает ногу почти в паху, струя ослабевает. Как раз под напашник пуля вошла, всего пару сантиметров бы повыше — и мне работы бы не было. Но она была. Такая же реальная, как резкая боль за моей собственной грудиной, пульсирующая, нарастающая с каждым ударом сердца. Два инфаркта у меня уже было, там, в прошлой, мирной жизни, где рядом клиника и другие врачи, а не лес, кишащий противником. В котором я не имел права позволить себе умереть, не вытянув Саню.
Девять секунд.
Десять.
Нормально. Можно не так спешить.
Правая рука ныряет в укладку. Моя «аптечка» гораздо богаче, чем у остальных мужиков во взводе, я её сам собирал, не зная, что именно пригодится. С запасом брал.
Пригодилось уже всё, и не по одному разу. Одних зажимов у меня целый набор: Кохеры, Микуличи, «москиты». Но сейчас нужен Бильрот — пережать бедренную артерию. И пальцы сами вытягивают именно его.
Руки редко ошибаются. Остальной человек — часто, а руки хирурга работают без ошибок. Почти всегда. Потому что хирург цену своих ошибок знает гораздо лучше, чем кто-то другой.
— Держись, Саня, держись. Наши близко, слышишь — «птичка» жужжит? Это наша «птичка», ведут нас, и парни сейчас будут, — я говорил негромко, сквозь зубы, понимая, что он вряд ли меня слышал. Но от этих слов, от этого знания легче становилось, кажется, даже мне самому.
— Руки у гору!
Голос раздался в тот миг, когда бранши почти закрепились. Смотреть на кричавшего мне было некогда — рана, пусть и гораздо меньше кровившая, была важнее всего остального. Но напряжение и, кажется, страх в «гэкавшем» из кустов я уловил не глядя. Продолжая делать свою работу. В чужой крови, от шлема до подошв «Бутексов».
— У гору руки, сука!
Ох, нервный какой. Аж с подвизгиванием каким-то получилось. Я и без тебя помру, судя по пожару в груди, ори-не ори, а Саню ты не получишь. И глаз я так и не поднял. Потому что смотрел, как переставала кровить рана. И это было главным. Поэтому смерти своей в глаза и не удалось заглянуть — опять чужую отгонял.
Короткая очередь. Нет — две, одновременно, но с разных сторон.