Первая пуля попала в живот, сложив немца, рванув его самого назад, а ствол его автомата — вниз и влево. В печень, кажется, попал, повезло. Мне, не фашисту. Вторая пуля попала в центр грудины, чуть выше неё. И, судя по тремору конечностей, перебила спинной мозг. Вот теперь повезло и ему — отбегался. Теперь пусть греется в аду.
И навалилась тишина. Та самая, обманчивая, что приходит после близкой стрельбы и долго ещё гудит в ушах металлическим звоном. Я лежал на спине, наган в вытянутой руке смотрел в кусты, откуда мог появиться ещё кто-нибудь. Но не появился. Секунд десять я слушал лес, а лес слушал меня. Где-то далеко тявкнул пулемёт — короткой, неуверенной очередью, и снова всё стихло.
Подниматься не хотелось вовсе. Хотелось полежать и подумать, потому что подумать было о чём — долго, напряжённо. Вот только непонятно, с какого края начинать. А в трёх шагах от меня лежал человек с открытой раной. Артерию надо ушивать, а уже потом позволять себе роскошь шевелить мозгами. Если из кустов ещё кто-нибудь с автоматом наперевес не выйдет.
Я перекатился на бок, встал на одно колено, обвёл взглядом кусты. Вроде никого.
Только вот лес был не тот. Не «не тот», в смысле «другая лесопосадка», а вообще не тот. Посадка моя была молодая, реденькая, ясеневая, с подлеском из дикой малины, с высокой травой. Этот лес был старый, дубово-грабовый, со мхом на корнях, со звуками и запахами, которых до этого не было: где-то скрипел кузнечик, пахло пыльной, нагретой травой, конским навозом и пороховым дымом.
И даже пороховой дым был не тот. Привычный мне порох пах по-другому — суше, как-то «химознее», едва уловимо отдавая пластиком. А этот был жирный, серный, с дёгтярной ноткой. Такой я в последний раз нюхал в далёком детстве, в деревне у деда, когда тот вытащил из шкафа свою старую «Тулку».
Я закрыл глаза. Открыл. Лес остался прежним. То есть — не тем. А ещё сердце. Моё старое сердце, которое только что рвал третий инфаркт, стучало ровно и размеренно. Я не чувствовал пульса — так бывает только у здоровых. Что же произошло?
Так, ладно. С ума сходить будем позже. Я — врач, и у меня есть раненая. Вон лежит, дышит, живая. Беретка рядом с ней, внутри написано что-то. Для хозяйки, правда, она сейчас была явно не предметом первой необходимости. Девушка мелко и часто моргала, глядя в небо сквозь круглые стёклышки очков, одно из которых было треснутым по диагонали. Бледная. Ну так ещё бы — шок плюс кровопотеря. Но артерия зажата, кровило уже из мышечных ветвей, это терпимо, это не «сорок секунд запаса — и ты «двухсотый». Как она сюда вообще попала? Маленькая, худенькая, хорошо если восемнадцать есть, по виду-то совсем семиклассница. Поймавшая пулю в бедро.