Подпись военврача была размыта. Печать — нет. Печать была самая настоящая — маленький круглый оттиск, с серпом и молотом, с номером дивизии, с тем характерным расплывом по краю, который бывает у штампов, шлёпнутых в спешке и без особого нажима. По таким штемпелям, я знал, можно было учить историю не хуже, чем по учебникам, знающим людям они говорили многое. Печати не врали. И глаза мне, кажется, тоже. Но верить в то, что вокруг — август сорок первого как-то не выходило.
Отлично. Просто замечательно. Я, старший радист и, вероятно, военфельдшер двигались лесополосой согласно приказа в какую-то Перегоновку. Но всё пошло не так. Совершенно не так всё пошло, отвратительно, прямо скажем. Поэтому Смирнов А. И. приказа не исполнит точно, и у Горелик Светланы Павловны есть шансы до Перегоновки не добраться.
Убирая лист бумаги обратно, заметил, что руки подрагивали. И это было вполне объяснимо. А вот то, что на тыльной стороне правой кисти не было привычного глянцевого шрама от старого ожога, объяснимо не было. Незнакомые родинки на другой руке тоже вызывали вопросы. Ответов на которые не было. Я потряс головой. Ладно, допустим. Раз логичнее и объяснимее приказа у нас ничего нет, то будем следовать тому, что есть. Но для начала надо разобраться с трофеями. Может, к тому времени прояснится в голове и перестанет жужжать.
— Мама… — прошептала старший радист Светлана Павловна. Девятнадцати лет от роду. Лежавшая без сознания в лесу, со жгутом и железкой в ноге. Где-то, где рядом, вероятно, была какая-то Перегоновка, а вокруг — август сорок первого.
Будем жить
— Мамы нет, милая моя, — шёпот вырвался сам собой. Она меня вряд ли слышала, да и говорил я, скорее, сам себе. — Ничего даже близко похожего на маму тут нет. На «оп твою мать» — пожалуйста, а вот на маму — совсем ничего.
Девушка сморщилась от боли, дотянувшейся до её восприятия как-то в обход того, что она лежала без сознания. Бывает, в палатках стонут раненые, которым чувствовать боль не положено — загрузка обезболом, кровопотеря, сопор, близкий к коме. Но они стонут, монотонно, глухо, страшно по первому времени. Потом привыкаешь. Но то военные, бойцы, мужики. К выражению муки на таких лицах, как у Светланы, я не привык. Хрупкая, светловолосая, как одуванчик, очки ещё эти с треснутым стёклышком. Таким в парке гулять, на лодке кататься, в библиотеке сидеть, таким на войне делать нечего. Потому что их жальче других.
К немцу шёл медленно, как ходят к покойникам патологоанатомы: не из уважения или страха, а потому что бежать уже некуда и незачем. Серая фигура лежала в трёх метрах, неудобно подломив одну ногу под себя.