Раненый сидел, привалившись спиной к жердям, и смотрел перед собой мутными, плывущими глазами. Левая нога вытянута, под коленом широкая полоса — не бинт, а портянка. Грязная, с бурым пятном. Бурым, небольшим, не блестевшим сырым кровавым блеском насквозь мокрой повязки. Гимнастёрка на спине была тёмной от пота, и только приглядевшись, я понял — это не везде пот.
— Ногу того и гляди нарывать начнёт, — пожаловался он, когда я опустился рядом на корточки. — Жмёт сильно, но не дёргает пока. Второй день идём, а тут, в лесочке, ещё на немчуру напоролись…
Его голос был спокойным, почти сонным. Так говорят люди с кровопотерей. С такой, какую перевязанная рана голени не должна давать. Я уже не слушал его, расстёгивая ремень, задирая гимнастёрку. Под лопаткой темнело входное отверстие. Аккуратное, ровное, прикрытое налипшей тканью и нитками, забившимися в рану. А дыхание у бойца было поверхностным, с присвистом.
Гемопневмоторакс, судя по тому, как «скрипела» под пальцами кожа, как были увеличены вены на шее. Воздух заполнял плевральную полость, поджимая лёгкое, сдавливая средостение. Ещё немного — и сердце остановится просто потому, что ему негде будет биться. А там ещё и кровь в полости.
— Рахим! — позвал я, не оборачиваясь. И услышал за спиной быстрые шаги. Санитар был уже здесь, будто ждал команды. — Этого бойца — на стол. Быстро и осторожно, не трясти. Пал Палыч! Готовьте операционную. Дренаж нужен, с запасом.
Сироткин кивнул и развернулся едва ли не в прыжке. Загорский, подошедший следом, смотрел на меня с интересом, смешанным с раздражением. Его можно было понять: старый врач, опытный, прошедший, наверное, и Гражданскую, и Финскую. А тут какой-то сержант раздаёт команды, будто он и есть главный. Но Пётр Семёнович молчал, и я был очень признателен ему за это молчание. Потому что он видел то же, что и я: боец умирал, времени на споры не оставалось.
В школе пахло хлоркой. Отмыть явно успели не все кабинеты, и запах то усиливался, то пропадал, то появлялся снова пока я шагал по коридору. и ещё чем-то кислым — не то старыми чернилами, не то мышами. Кабинет достался хороший, светлый. Три парты, сдвинутые к стене, у окна — полевой операционный стол, накрытый простынёй, под которой угадывались доски, положенные на козлы. Рядом столик с инструментами и табуретка с эмалированным тазом. И часы на стене старые, с римскими цифрами, они шли и показывали без четверти двенадцать. Под ними чёрная школьная доска, такие раньше, кажется, аспидными звали. И на ней по центру аккуратно, округлым почерком, мелом было написано: «Будьте готовы». А строчкой ниже: «к труду и обо…» — остаток фразы был стёрт, видимо, случайно, рукавом, когда кто-то проходил мимо. «Обо…» — это не то слово, очень нам сейчас подходит. Только поди к такому «Обо» подготовься.