В закипевшем после этого движении уже чувствовалось многое: и привычка Горбатюка умещать главное в несколько фраз, и то, что с его приказами тут не спорили, и то, что его порядок мне нравился гораздо больше той слабой пародии, что царила в будущем госпитале.
Загорский, видимо, почувствовал что-то похожее. Голос его звучал громче и резче, чем требовалось:
— Сержант, давайте, я представлю вам коллег. Людей у нас немного, но все проверенные.
Он сделал широкий жест в сторону крыльца, где наверху под навесом стояло несколько человек в белых накидках из простыней прямо поверх формы. Народу было до обидного мало, шесть человек, с самим Петром Семёновичем семь. Мой взгляд, надресированный за последний месяц мгновенно подмечать детали, от блика далёкой оптики до зудения дрона над головой, выхватил из этой команды троих.
Коренастый, с широким, будто на гончарном кругу сделанном, лицом и раскосыми глазами, азиатского вида парень с зелёными петлицами медслужбы. Военврач назвал его Рахимом. Почему-то от него веяло силой и спокойствием, как от степных каменных изваяний. И казалось, что такой не подведёт.
Голубоглазая девушка, совсем молодая, с коротко стриженными русыми волосами, выбивавшимися из-под пилотки, Катя Белова. Она смотрела не на меня или Загорского, а на носилки с Горелик, которые как раз поднимали на крыльцо. Но в её взгляде была не жалость, а забота — а это очень разные вещи. Сестра милосердия — так таких называли на войнах этого и прошлого веков. Медсёстрами начали позже. Сестричками — всегда.
Третий — пожилой, с сизым носом в прожилках и тем характерным запахом перегара, который не перебить луком и чесноком, при всём старании. Но руки у него были твёрдые, я это отметил сразу, едва он поднял ладонь, поправляя очки. Фельдшер Сироткин Пал Палыч, как сообщил Загорский. Пьющий фельдшер с твёрдыми руками — явление в русской медицине нередкое, практически краеугольное, и, как ни странно, иногда очень ценное. Если пьёт не на дежурстве.
— Очень приятно, — начал было я, но договорить не успел.
Катя, которая куда-то отходила, пока Пётр Семёнович представлял Сироткина, появилась словно из-за спины и сказала негромко:
— Товарищ сержант… там, у плетня, раненый. Жалуется на ногу, но него кровь на спине. И хрипы…
Я не дослушал. Уже шёл, почти бежал, отметив, как взлетели брови у Загорского и едва заметно дрогнули — у Горбатюка. Ну да, наверное, надо было сказать что-то вроде: «Разрешите идти?». Не разведчик я, не тайный агент. Я — хирург. Давно отвыкший спрашивать у кого бы то ни было разрешения на то, чтобы делать мою работу.