— Следуйте за нами, — велел, хотя скорее даже попросил лейтенант.
Перегоновка встретила суетой, тревожной, но какой-то неявной. Со дворов в нашу сторону летел лай, народ двигался быстрее, чем можно было ожидать от разморённой на жарком солнце деревни. А по правую руку за плетнём стоял седой древний старик, глядя светлыми, вряд ли остро зрячими глазами в небо. Явно слушая, не летят ли самолёты. Чужие самолёты, что несли на крыльях кресты, а в брюхе — смерть. Много смертей.
Здание школы я узнал сразу — по красному кирпичу, по высоким окнам, часть которых уже была заложена мешками с песком, и по тому, как к нему стекались ручейки людей. Одноэтажное, приземистое, с облупившейся табличкой у широкого крыльца, с красным флагом, который по безветренной погоде не гордо реял буревестником, а вполне себе мирно висел. Из открытых дверей и окон доносился гул голосов, звяканье металла. Долетел чей-то высокий, на грани истерики, вскрик. Кто-то вбегал, кто-то выбегал, и во всём этом прифронтовом хаосе угадывался точно не военно-медицинский порядок, а его крайне слабая имитация.
Когда мы подошли ближе, на крыльцо вышел человек со знаками отличия военврача третьего ранга. И с очень глубокой думой на усталом умном лице. Жилистый, сухощавый даже, с седыми висками и глубокими залысинами. Халат, наброшенный на плечи нараспашку, в плохо отстиранных бурых пятнах на груди и по бокам. Я такие пятна, что не отстирываются ни с ткани, ни с души, знал отлично. Тяжёлые веки и красноватые глаза выдавали человека, который вряд ли спал больше трёх часов в сутки. На этой неделе.
— Загорский. Что такое? — представился он.
— Сержант Николин, — я шагнул вперёд, протягивая ему лист из планшетки убитого. — Санинструктор четыреста сорок девятого горно-стрелкового полка. Вам приказ о развёртывании ПМП, товарищ военврач третьего ранга.
— Я ждал Лёшу Смирнова, — напряжённо спросил он, принимая бумагу.
— Он убит.
Врач вскинул глаза на меня, и я понял, что незнакомого мне Лёшу Смирнова он знал хорошо. Возможно, тот был его учеником, ассистентом, другом. В том, что случилось, моей вины не было. Но смотреть в эти глаза было невыносимо.
— Вещи в класс, — бросил он, откашлявшись и потерев усталые веки большим и указательным пальцами. — В первый от входа, где перевязочная. Раненую — в учительскую.
С крыльца навстречу Тимофеевским скатился невысокий мужичок в гимнастёрке. На носу его криво сидели старомодные очки с одним заушником, перемотанным чёрной «тряпочной» изолентой. Он заговорил быстро, с присвистом, явно продолжая разговор, начатый ещё до нашего появления: