Молодой и тот, что в пилотке, остались сзади — Тимофеев их отправил коротким движением головы, без слов, и они так же молча растворились в подлеске. С таким заслоном стало чуть спокойнее, но не сильно.
Через метров триста лес расступился, и мы вышли на просёлок. На дороге стояла полковая повозка, а точнее — то, что от неё осталось. Телега была будто откушена ближе к передку, и за ней виднелась приличная яма. То ли мина, то ли бомба натворила дел — я не разобрался. В оглоблях лежала лошадь, гнедая, на вид ещё вполне живая, не вздутая, но мухи уже слетались на запекшуюся у ноздрей и ушей кровь.
В остатках телеги обнаружились ящики, деревянные, аккуратно сколоченные, с трафаретной маркировкой через шаблон: красный крест, цифры, «449 ГСП». Часть из них была разбита и перевёрнута, но некоторые вполне целые.
— Гаврила, привал, — сказал я очевидное.
И плащ-палатка с младшим сержантом легла в пыльную траву обочины позади остатков транспорта.
Времени наверняка было мало, и я работал быстро, в режиме «хватай мешки — вокзал отходит»: что важнее всего — то в первую очередь. Марля в рулонах и упаковки ваты — в одну сторону, на палатку. Туда же бинты, йод в стеклянных склянках, уцелевших редким чудом. Баночку с надписью «карболовая кислота» и эфир в жестяной банке осторожно разместил по карманам. Хлороформ — ампулы, штук десять, целы. Шёлк в катушках. Кетгут в стеклянных трубках. Иглы, зажимы россыпью, без коробки, штук тридцать. Я сгребал инвентарь в мешок, который содрал тут же с одного из перевязочных тюков, не разглядывая.
Через две или три долгих минуты Тимофеев тихо сказал:
— Иван, хватит.
Да, увлекаться было не ко времени, да и нести всё это некому. А то, что запаса никогда не хватает — так это понятно и без слов. И наш маленький отряд двинулся дальше. Сибиряк, нагруженный тюками, как верблюд, впереди, за ним молодой и перебинтованный с носилками из плащ-палатки, и рядом, с двумя мешками за спиной, и одним на груди, в котором гремело и звякало, я, придерживавший зажим. Просёлок за лесом уходил вниз, к балке, и за балкой, над холмом, стелился печной дым. Похоже, почти вышли к людям.
— Перегоновка, — сказал Тимофеев, не глядя на меня.
Я не спросил, откуда он знает. Гаврила, как я уже понял, вообще говорил мало и всегда по делу.
— Тогда шире шаг. Нам туда и нужно, — уверенно, так, что даже сам себе поверил, заявил я.
Поняв, что приказ, конечно, дело важное. Но то, что я знаю о ранениях, об обработке ран, о том, как, куда и докуда развивалась и развилась хирургия за восемьдесят лет, было гораздо важнее. И я мог эти знания и навыки применять, спасая жизни. И учить этому.