До самого завершения завтрака они не проронили ни слова. Сергей Иванович накинул пальто, вышел во двор, сел в свой Кайен и уехал в Петербург на совещание.
Совещание прошло не совсем удачно для его компании. Мысли были только о Лене. Он быстро попрощался с коллегами и поспешил обратно в Гатчину.
Гатчина встретила его мелким, липким дождем. Серые капли бежали по лобовому стеклу, размывая огни редких фонарей и превращая старинные улочки в декорации к фильму. Сергей Иванович, сбросив скорость, припарковал машину в двух кварталах от его тайной квартиры, в которой проживала Лена. Он всегда так делал — осторожность стала его вторым инстинктом, почти спортивным азартом, заставляющим проверять зеркала заднего вида и выбирать неосвещенные участки тротуара.
Лена была полной противоположностью Марины. Если дома всё было «правильно» — накрахмаленные, хрустящие простыни, болезненная симметрия в расстановке книг на полках, выверенные до полутона интонации — то здесь царил живой, пульсирующий хаос. В прихожей пахло уютной домашней корицей и какими-то дешевыми ароматическими свечами с запахом ванили, на диване вечно валялись раскиданные эскизы. Она рисовала замысловатые фасады зданий для архитектурной мастерской — фирмы-партнера Сергея Ивановича. Лена была очень открытой женщиной, и могла смеяться так искренне и громко, что у Сергея Ивановича порой закладывало уши.
— Опять опоздал, «господин директор», — бросила она, не отрываясь от мольберта, на котором величаво красовались диковинные арки и карнизы. — Твоя совесть работает по жесткому графику или у неё сегодня бессрочный отпуск за свой счет?
Он не ответил, лишь тихо закрыл дверь и обнял её со спины, зарывшись лицом в копну растрепанных волос и чувствуя под пальцами мягкий, немного колючий трикотаж свитера. С ней он не был «Сергеем Ивановичем», солидным мужчиной с тяжелым взглядом и сединой на висках. Здесь, в этой пропахшей красками комнате, он был просто Сережей.
— Совесть осталась в пробке на КАДе, — прошептал он, закрывая глаза. — Там сегодня особенно плотно.
— Ну конечно, — хмыкнула она, откладывая кисть. — Пробки — универсальное оправдание для всех грешников Петербурга.
Вечер пролетел в том странном мареве, которое бывает только у людей, живущих двойной жизнью, где часы бегут в два раза быстрее положенного. Они пили недорогое вино из совершенно непарных бокалов, обсуждали какую-то очаровательную чепуху вроде планов на лето или новой выставки в Манеже, и на мгновение Сергею показалось, что вот она — настоящая жизнь, свободная от условностей и долга. Но стоило старым часам на стене показать 22:00, как внутри него сработал безжалостный невидимый тумблер. Тревога, до этого мирно дремавшая в темном углу комнаты, внезапно проснулась и ледяными пальцами вцепилась в горло.