— Прости… Марина… — прошептал он. И этот шепот, едва-едва уловимый, затерялся в шуме прибрежных камышей.
В этих последних его словах, вырвавшихся вместе с маленьким облачком пара, было всё: и жгучее раскаяние за измену, ставшую первым камнем в лавине их краха, и невыносимая горечь от того, что их общая крепость, строившаяся годами на любви и амбициях, превратилась в дымящееся пепелище под Гатчиной. Он чувствовал, как жизнь уходит по капле, оставляя лишь кристальное, беспощадное осознание того, что, пытаясь «спасти» семью войной и манипуляциями, он окончательно её уничтожил, не оставив детям даже доброй памяти о себе, кроме газетных заголовков о безумии и предательстве.
Сотрудник центра, тот, что постарше, медленно опустился на одно колено рядом с ним. Он аккуратно, двумя пальцами, коснулся шеи Сергея Ивановича, проверяя пульс, и, не обнаружив биения, тяжело вздохнул, глядя на занимающуюся над водохранилищем серую зарю. Его молодой напарник стоял поодаль, наставив фонарь на неподвижное тело, и ждал команды.
— Всё, отбегался старик, — негромко произнес старший, поднимаясь и отряхивая брюки от песка. — Передай в Москву: объект «Строитель» ликвидирован при попытке к бегству. Вызывай медиков для констатации и следственную группу с Литейного, теперь это их работа. Пусть фиксируют всё как есть.
Он замолчал на мгновение, глядя на черную воду, за которой уже начинались огни эстонской стороны, такие близкие… и для него абсолютно недосягаемые.
— И вот еще что. — Завтра утром поедешь к его жене, Марине Ивановне. Лично. Скажешь, что всё кончено. Будет тебе на будущее наукой.
Над Нарвским водохранилищем повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только монотонным, тихим плеском воды о подгнившие деревянные сваи причала. Сергей Иванович замер в неестественной, ломаной позе на мокром настиле, среди мазутных пятен, став нелепой и трагической жертвой собственного эгоизма, замешенного на жажде власти и холодном бетоне лжи.
Конец