Второй оперативник кивнул, не убирая рук из карманов, демонстрируя полное отсутствие агрессии.
— Ваша супруга умная женщина, Сергей Иваныч. Она поняла, что единственный способ сохранить активы и детей — это свалить всё на «безумного Гену». Прокурор уже в курсе ситуации, он на вашей стороне. Если вы сейчас не сделаете глупости, дело пойдет по статье о «вынужденных мерах при рейдерском захвате». Вы и Марина пойдете как потерпевшие. Ткачев и Воронцов станут единственными виновниками этого дела.
— Подумайте о детях, — добавил первый, прищурившись от света фар. — Вы же не хотите, чтобы Алексей и ваша маленькая дочь видели отца в списках международного розыска? Поднимите руки, Сергей Иванович. Просто поднимите руки и медленно идите к нам. Мы оформим явку с повинной, и к утру вы будете в Петербурге, в нормальном кабинете, а не в этой сырости.
Сергей Иванович чувствовал, как эстонский паспорт и две пачки евро во внутреннем кармане давят на грудь, напоминая о свободе, которая была уже так близко. Он заметил, что все швартовочные цепи лодок были на замках. Заперты… Впервые у него нет ключа. Нет шансов… Нет козырей. Совсем… Он в отчаянии сорвался с места и побежал по причалу, в самый конец — туда, где чернеет вода.
Сотрудник центра достал пистолет и выстрелил.
Пуля прервала бег Сергея Ивановича в нескольких шагах от края. Удар был резким, выбивающим воздух, словно невидимый молот обрушился в область лопатки, и мир мгновенно накренился, теряя привычные очертания. Ноги подкосились, став ватными, и он рухнул вперед, не успев даже выставить руки. Доски причала, пахнущие старой тиной, и сыростью, закружились и прижались к его щеке, обжигая кожу осенним холодом. Ветер, сорвал с края причала несколько сухих, прошлогодних коричневых листочков, и они, поймав восходящий поток, закружились в прощальном танце над черной, маслянистой водой Нарвы.
Сотрудники центра подходили медленно, размеренно, их тяжелые шаги гулко и ритмично отдавались по старой древесине причала, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды его прошлого от свободы, к которой он так стремился. Один из них, тот, что помоложе, коротким, профессиональным жестом убрал пистолет с глушителем в кобуру, равнодушно глядя на быстро расплывающееся темное пятно на дорогом кашемировом пальто беглеца.
— Зачем… Сергей Иванович? — негромко, почти с сожалением произнес старший, останавливаясь в двух шагах. — Мы же предлагали вариант. Теперь протокол будет совсем другим.
Сергей Иванович слышал их голоса как сквозь слой плотной ваты. Он чувствовал, как колючий холод от мокрых досок проникает глубоко в грудь, смешиваясь с разливающимся внутри жаром, а шелест прибрежного, осеннего леса стремительно уходит на задний план, становясь слишком… …слишком неважным для него сейчас. Перед глазами, вопреки всякой логике и здравому смыслу, в этот миг всплыл не яростный пожар гатчинского дома, не искаженное лицо Ткачева и не папки с компроматом. Он увидел Марину — такой удивительно живой и настоящей, какой она была двадцать лет назад, солнечным майским утром, когда они, еще молодые и полные безумных надежд, только что купили тот первый, злополучный участок под их самый первый общий дом. Она смеялась, подставляя лицо теплому ветру, и кружилась, держа его за руки.