Сергей Иванович привык к тишине, которая в его доме была не признаком покоя, а формой вежливой изоляции. Эта беззвучность имела плотность и вес; она заполняла углы гостиной, оседала на антикварном буфете и гасила любые попытки искреннего разговора. Отношения трещали по швам, как фасад исторического здания, покрываясь глубокими щелями и сетью мелких трещин, и он знал этому причину. На кухне, залитой холодным утренним светом, Марина резала сыр — методично, тонкими, почти прозрачными ломтиками, которые ложились на тарелку идеальным веером. В этом была вся её натура: аккуратность, граничащая с одержимостью, и полное отсутствие лишних движений.
— Ты сегодня поздно? — спросила она, не поднимая глаз и продолжая свое гипнотическое занятие. Стальное лезвие ножа едва слышно стукнуло о дерево доски.
— Совещание по объекту в Гатчине, — ответил Сергей Иванович, слишком внимательно изучая темные чаинки на дне своей чашки, словно пытаясь прочесть в них свою судьбу. — Знаешь же, как они затягивают. Эти бесконечные согласования, проблемы с фундаментом… Раньше восьми точно не закончим.
Это была правда. Совещание действительно было назначено на полдень, и повестка дня была изнурительной. Но оно заканчивалось в пять, а домой он планировал вернуться к полуночи, чтобы еще несколько часов провести в той другой, неправильной, но живой реальности. Ложь вошла в его жизнь не как громкое событие, а как мелкая штукатурка: сначала незаметно, потом — слоем, который уже невозможно просто смахнуть, не испачкав рук.
Марина кивнула, аккуратно перекладывая сыр на блюдце с золотой каемкой. Она никогда не проверяла его телефон, оставленный на тумбочке, не устраивала сцен из-за остывшего ужина и не пахла чужими духами, пытаясь вызвать дешевую ревность. Она была властной идеальной женой, воплощением спокойствия и достоинства, и именно эта её «идеальность» душила его больше всего, перекрывая доступ кислорода. В её присутствии он чувствовал себя не мужем и не мужчиной, а неисправным механизмом, какой-то лишней шестеренкой в безупречно работающей часовой мастерской, где каждый тик и так были выверены столетиями.
— Тебе идет этот галстук, — вдруг добавила она, отложив нож и посмотрев ему прямо в глаза — долго, изучающе, словно видела его насквозь.
Сергей Иванович почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось, липкий холод пробежал вдоль позвоночника. Он непроизвольно поправил узел на шее, чувствуя, как шелк обжигает кожу. Этот недорогой галстук подарила ему Лена две недели назад, выбрав его под цвет его глаз в маленьком магазине на окраине Гатчины.