— Тебе пора, — сухо сказала Лена, мгновенно заметив, как он украдкой потянулся к лежащему экраном вниз телефону. Её веселость исчезла, как не бывало, оставив лишь усталость в уголках губ. — Иди к своей святой Марине. Она, небось, уже все салфетки по линейке разложила.
— Лена, пожалуйста, не начинай этот разговор снова…
— Я не начинаю. Я просто констатирую очевидное. Знаешь, что самое смешное в твоем маскараде? — Она обернулась и посмотрела на него с пугающей жалостью. — Она ведь всё знает. Женщины всегда чувствуют, когда их перестают любить, когда вместо человека рядом остается лишь его пустая оболочка. Она просто слишком гордая, чтобы тебе об этом сказать и разрушить ваш идеальный фасад. Или ей просто слишком удобно быть женой успешного человека.
Слова Лены хлестнули его сильнее, чем резкий холодный ветер на улице, когда он вышел из подъезда. Садясь в машину и прогревая мотор, он долго смотрел на свои руки на руле, которые заметно дрожали. Тот самый галстук, который еще утром казался символом его новой тайной силы, теперь стягивал шею, словно грубая удавка.
Когда он наконец вернулся домой, в окнах гостиной всё еще горел приглушенный свет. Марина сидела в кресле с раскрытой книгой, которую, судя по неподвижному взгляду, не перелистывала уже добрый час.
— Кофе будешь? — спросила она будничным тоном, даже не взглянув на настенные часы, показывающие полночь. — Я как раз сварила свежий. С корицей. Как ты любишь.
Сергей Иванович замер в дверном проеме, чувствуя, как пол уходит из-под его ног. Он никогда не говорил Марине, что внезапно полюбил кофе с корицей; эту привычку, как и запах чужой жизни, он принес от Лены всего месяц назад.
Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Запах корицы, обычно уютный и пряный, сейчас казался ему сигналом химической атаки, удушливым газом, проникающим в самые легкие. Он медленно, почти торжественно снял пиджак, стараясь, чтобы движения выглядели естественными, хотя его суставы словно заржавели. Каждое движение — от расстегнутой пуговицы до аккуратного складывания ткани на спинку стула — казалось ему алиби, которое рассыпалось на глазах.
— Корица? — переспросил он, прокашливая внезапно пересохшее горло и не узнавая собственного дребезжащего голоса. — С чего вдруг? Ты же всегда говорила, что она перебивает благородный вкус зёрен, называла это «варварством».
Марина наконец подняла на него взгляд. В её глазах не было ни ожидаемой ярости, ни привычных слёз — только бездонная, пугающая своей неподвижностью усталость, какая бывает у людей, долго несших непосильный груз. Она аккуратно, без единого лишнего звука закрыла толстую книгу, заложив страницу тонкой атласной лентой.