Мила и Илья стояли на платформе, прижавшись друг к другу. Он в тёмной куртке с рюкзаком за плечами, она в длинном тёплом пальто с капюшоном, плотно натянутым на голову, и руками в варежках, спрятанными в карманы. Над ними стелился сизый пар. Люди вокруг мерзли молча, шаркая ботинками по обледенелым плитам.
Поезд пришёл без опоздания — длинный, серебристый, с овальными окнами и красной полосой вдоль корпуса. Двери открылись мягко, и пассажиры начали рассаживаться неторопливо, в тягучем послепраздничном сне.
Их места оказались у окна. Вагон был тёплый, даже жаркий после улицы, пах стеклом и чаем из термосов. Мила сняла перчатки, спрятала руки в рукава свитера и, устроившись, взглянула в окно.
— Я, наверное, посплю, — сказала она, отворачиваясь. — Вся эта «зима в лицо» меня вымотала.
— Конечно, — кивнул Илья.
Они поменялись местами, чтобы он мог смотреть в окно, а она устроилась ближе к проходу. Мила достала из сумки плед, укуталась, опустила голову на согнутую руку и, чуть повернувшись к нему плечом, заснула почти сразу.
Поезд мягко тронулся, и рельсы зашептали что-то своё, длинное и металлическое. Москва осталась за окном. А впереди — Питер. Дом. И родные. И всё, что могло пойти не так.
Илья сидел рядом, прислонившись затылком к подголовнику, и смотрел на заснеженные станции, мелькающие за стеклом. Он волновался — не за поезд, не за погоду. Он вёз её домой. Не просто «в гости». Домой. К родителям, к деду, в ту самую квартиру, где всё пахло пирогами и семейными историями, рассказанными сотню раз. И хотя с виду он был спокоен, внутри творилось что-то вроде апокалипсиса.
Илья смотрел в окно, как мимо проскальзывают заснеженные деревни, заброшенные платформы и редкие фонари, похожие на чужие сигналы бедствия, и думал: что, если они её не поймут?
Он же везёт им не просто «девушку». Он везёт Милу. Женщину, которая носит внутри себя вечность. Которая одним взглядом может заставить замолчать, а другим — захотеть остаться. Женщину, которая призывает смерть в свое тело. Женщину, которая умирает и воскресает.
И он, 28-летний преподаватель, везёт её к маме. К своей маме. К той самой, которая каждую зиму вспоминает, как он в первом классе стишок забыл, и всё ещё хранит его первые рисунки в кухонном шкафу между рецептами. Как это вообще должно работать?
— Мам, это Мила. Да, она немножко ведьма, немножко бессмертная, зато сметану купить не забывает и чай заваривает как божество?
Он тихо фыркнул сам себе, чтобы не разбудить её.
Мила спала рядом, свернувшись под пледом, уронив ладонь на край сиденья. Спокойная. Тёплая. Будто знала, что всё будет хорошо. А он… Он чувствовал себя тем самым парнем, который ведёт домой первую любовь. И который абсолютно не уверен, справится ли с этим сам.