Мила сидела рядом тихая, сосредоточенная, вся в себе. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле и вспоминала слова Людмилы Леонидовны: «Оставь моего сына в покое». В них не было злобы, только страх, материнский и до боли знакомый. Мила понимала её слишком хорошо. Она бы поступила так же, защищала бы, потому что знала, на что способна боль.
И всё же эти слова застряли в ней, как заноза, напоминая, что она не из этого мира. Не такая, как остальные. Бессмертная, древняя, полная тайн и усталой боли. А он — живой, настоящий, земной. Он вёл её за руку по улицам, смеялся, как мальчишка, обнимал, как мужчина. Он не боялся её. А она боялась его, потому что знала, что однажды потеряет.
Но сейчас он был рядом, и это простое, почти бытовое ощущение грело сильнее любой магии. Он казался созданным для неё — тёплым, упрямым, нежным. И вдруг ей стало неловко: он открывался, шаг за шагом впускал её в свою жизнь, знакомил с родными, принимал её боль, а она так и не позволила ему войти в свой мир.
— Илюш, — сказала она, не оборачиваясь.
Он кивнул, не отрывая взгляда от снежной полосы. Она помолчала, потом, вздохнув, добавила:
— Знаешь… я всё думаю. Ты меня с родителями познакомил. С дедушкой. С прошлым. А я нет. Не пускаю. Но, может, пора. Поехали ко мне?
Он удивлённо поднял брови.
— В смысле, в твою квартиру?
— Нет, в Новороссийск. К бабе Вале. Это моя названная семья. Она как мама, только мудрее и пострашнее, — усмехнулась Мила. — Но хорошая.
Илья сразу посерьёзнел. В её голосе прозвучало нечто важное, словно приглашение в самую защищённую часть её жизни.
— Конечно, — сказал он. — Когда едем?
— Не сейчас. Работу никто не отменял. Да и студенты без тебя радуются слишком громко.
Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло почти детское ожидание, словно он действительно собирался в большое приключение. Мила, заметив это, улыбнулась и добавила чуть веселее:
— Маринку с Серёгой можем позвать. Будет веселее.
Илья рассмеялся:
— Сомневаюсь, что с Маринкой может быть по-другому.
Они оба засмеялись, и в этом смехе не было ничего натянутого, только лёгкость, простота и тепло.
Поезд продолжал путь, расчерчивая заснеженные поля. За окнами меркнул день, впереди приближалась Москва, большая, холодная и шумная. Но внутри всё оставалось спокойно. Он был рядом с ней, а она рядом с ним.
XXI век, январь-апрель 2019 года
Москва
Всё изменилось, и ничего не изменилось.
Январь в Москве стоял прозрачный, сухой, улицы скрипели под ногами, стёкла окон дрожали от мороза. На Знаменке было тепло, не столько от батарей, сколько от их общего ритма — медленного, устоявшегося, почти домашнего.