Дед Лёня с утра звал Милу, если не видел её в доме. А когда видел, расцветал, рассказывая байки из армии, показывая старые газеты, спрашивая, помнит ли она того или другого бойца. Она помнила всех.
И каждый раз, когда он произносил: «Не зря тогда ты нас спасла, сестрица», на её лице появлялось то самое, почти неуловимое выражение — гордость, боль и печаль, сплетённые воедино.
Когда пришло время уезжать, дед долго не отпускал её руку. Смотрел не как старик, а как мальчишка, которому снова шестнадцать.
— Жаль, что только сейчас, — тихо сказал он. — Но спасибо. За всё.
Мила наклонилась и поцеловала его в висок.
— Ты был хорошим солдатом, Лёня. И хорошим человеком. А это… редкость.
Он кивнул и больше ничего не сказал, только проводил её взглядом, пока она не исчезла в дверях.
Перед отъездом Илья успел поговорить с родителями. Он говорил тихо, на кухне, пока Мила собирала вещи, просил, чтобы никто не спрашивал, не обсуждал и не рассказывал, просто поверили — хотя бы ради него. Людмила Леонидовна молча кивнула. Андрей Иванович вздохнул и произнёс:
— Мы тебя услышали, сын.
Когда чемодан был собран, а такси уже подъехало, Мила остановилась у порога.
— Лёня останется таким недели три, — сказала она спокойно, почти врачебным тоном. — Потом снова станет обычным. Я..я не могу удерживать силу дольше, это предел.
Никто не возразил.
Людмила Леонидовна обняла сына, пригладила воротник, проверила, застегнута ли куртка, потом повернулась к Миле и тоже обняла.
— Спасибо за всё, — произнесла она почти шёпотом. — И… если всё это правда. Если ты действительно та, кто ты есть… Пожалуйста. Прошу, оставь моего сына в покое.
Мила смотрела на неё спокойно. Не злилась. Не обижалась. Только кивнула. Почти невесомо. И вышла за дверь.
Снег заскрипел под ее шагами. Такси завело мотор. Илья вышел вслед за ней, не зная о последней просьбе матери, просто взял Милу за руку и не отпустил.
Поезд шёл медленно, прокладывая путь через заснеженную равнину. Снег мягко ударялся в стёкла, превращая пейзаж за окном в бесконечную белую киноленту.
Теперь всё внутри было иначе.
Илья сидел, привалившись к подлокотнику, и смотрел в окно, спокойно, с лёгкой полуулыбкой. Плечи расслабились, взгляд стал тихим. Он чувствовал себя странно умиротворённым, почти счастливым. Всё прошло лучше, чем он ожидал. Родители приняли Милу не сразу, но искренне, дед сиял, словно вновь стал молодым. Ему было тепло от мысли, что её мир вплёлся в его обычную реальность и не разрушил её, а будто сделал важнее, глубже.
Он невольно подумал, что было бы, если бы сказал ей всё прямо. Признался бы, что любит, не просто «нравишься», а по-настоящему. Что не может без неё. Что даже зима с ней кажется тёплой.