— Он говорил числа. Сколько дней я продержалась, — тихо сказала она и вздохнула. — Как будто считал, сколько ещё можно тянуть. Он не давал мне стать собой. Не давал набрать силу.
Илья осторожно сжал её руку, не задавая больше вопросов. Она говорила дальше, словно выдыхая то, что хранила слишком долго.
— А потом он исчез. Просто… не пришёл. Его куда-то вызвали. И когда за дверью появились солдаты, пьяные, я поняла, что времени больше нет. Я знала, если не подниму силу, если не стану тем, кем должна быть, они…
Она не договорила. Только тихо выдохнула, и этого было достаточно.
— Сила пришла огнём, — произнесла она после паузы. — Я шла и прикасалась к стенам. Камень загорался. Люди горели. Всё. Я не плакала. Не кричала. Только шла, пока всё не кончилось.
Он смотрел на неё, не в силах найти слова.
— Я ушла. Но не поймала его. Он исчез. И теперь… если я делаю что-то тёмное, если позволяю злости говорить вместо себя, он чувствует. Где бы ни был. Словно тянет за невидимую нить. Я не знаю, как. Наверное, из-за той сделки. Но боги молчат.
— Значит, ты боишься, что он вернётся? — спросил Илья.
— Не боюсь. Знаю, что вернётся, — тихо сказала она. — Просто не хочу помочь ему прийти раньше.
Он притянул её ближе и обнял, не говоря ни слова. Она не сопротивлялась. И в какой-то момент, сквозь это безмолвие и тишину, она наконец уснула. И он чувствовал, как каждый ее вдох забирает страх. А с ним и его собственный.
Следующие три дня в Петербурге пролетели, как один.
Они гуляли. Сначала по знакомым улицам, Илья показывал ей свои любимые закоулки, водил в книжные, на набережные, в заброшенные дворы, где под слоями штукатурки угадывались следы старой лепнины. Он говорил много, с жаром и увлечением, рассказывая о городе так, будто сам его строил.
Мила смеялась. Смотрела на него с добрым прищуром, не перебивая, только изредка качала головой или бросала вскользь:
— Ну, почти так и было… Только крышу на эту башню поставили годом позже.
Он щурился, делая вид, что спорит, и оба смеялись. Смех звучал легко, словно война и вечность остались где-то позади, в другой жизни.
Они грелись в кафе, держались за руки, бродили по улицам, запорошенным снегом. Всё это были не прогулки, а свидания. Простые, обычные, такие, каких у неё не было уже много десятилетий.
Дома всё было иначе. Родители Ильи держались тепло, немного сдержанно, но без показной вежливости. Людмила Леонидовна старалась не задавать лишних вопросов, хотя каждый раз, когда Мила проходила мимо, во взгляде женщины вспыхивало что-то тревожное. Андрей Иванович был проще: шутил, звал на чай, обсуждал с сыном повседневные мелочи, словно ничего необычного не происходило.