— Wieder da, — произнёс он, почти ласково. Снова здесь.
Он никогда не касался её. Только стоял рядом, будто изучал. Дышал. Смотрел.
— Achtundvierzig Tage, — сказал он как-то. Сорок восемь дней.
Потом, уже по-русски, тихо добавил:
— Сорок восемь. Ты продержалась.
Позже было:
— Sechsundsiebzig.
Семьдесят шесть.
Он всегда знал, когда в ней начинала шевелиться сила. Приходил каждый раз, как только магия возвращалась. Иногда чуть раньше, иногда позже. Всегда вовремя.
Он убивал её быстро. Без злобы. Как человек, фиксирующий результат. Методично.
Когда его не было, приходила женщина. Она кормила, помогала умыться, всегда молча. Завязывала глаза, подвязывала руки, открывала двери. Никогда не отвечала на вопросы и не смотрела ей в лицо. Солдаты держались подальше. Он не позволял. Она слышала, как они спорят, смеются, бросают фразы, но ближе не подходили.
Она сбилась в счёте. Цифры перестали существовать. Дни потеряли форму. Был холод, потом сырость, иногда жара, но всё это слилось в одно бесконечное ожидание. Ожидание его.
Он приходил всегда одинаково. Тихо, без лиц, без слов. Только цифры. Только нож. Только смерть.
Пока однажды он не вернулся. Сначала она не поверила. Подумала, что задержался. Потом — заболел, уехал, ждёт. Она лежала, как обычно, считала вдохи, слушала тишину.
А потом послышались голоса. Громкие, пьяные, на немецком. Смех, крики, стук сапог по каменному полу, скрип дверей. Кто-то пнул створку, металл зазвенел, оружие брякнуло о стену.
Один подошёл ближе. Говорил медленно, растягивая слова, с ухмылкой. Она понимала каждое слово. Фразы были грязные, тон еще грязнее. Он наклонился, схватил её за подбородок, пальцы вонзились в кожу. От него пахло потом, табаком и дешёвыми духами.
Ее передернуло.
Он что-то крикнул остальным. Те засмеялись, зааплодировали, подбадривали его. Тогда она встала. Не рывком, а тяжело, будто поднималась из самого дна. Волосы спутались, одежда висела клочьями, ноги дрожали. Но она стояла.
Он удивился, на шаг отпрянул. Сказал что-то вроде «ну давай, покажи, на что ты способна».
Она подняла голову. Голос хрипел, но звучал твёрдо.
— Komm schon, du Schwein.
Давай, свинья.
Он замер. За его спиной кто-то нервно засмеялся. Другой шагнул ближе, протянул руку, выкрикнул что-то неразборчивое.
Она коснулась стены. Сначала треснуло, как будто под штукатуркой кто-то резко вздохнул, потом из-под её ладони вырвался тонкий язычок пламени, как вспышка электрической искры. Огонь не вспыхнул театрально — он лизнул поверхность и побежал вдоль досок, подбираясь к занавескам и к деревянному столу.