В госпитале дрогнули окна. Один из бойцов, лежавший ближе к двери, выругался. Кто-то вскрикнул. По коридору прошёл гул, не похожий на взрыв — скорее на то, как просыпается земля. Дрожь скользнула по полу, вползла в стены, затекла в кости.
Мила уже стояла у койки. Молча осмотрела Тимоху, перевернула бинт, убедилась, что всё не так страшно. Кровь шла обильно, но не смертельно. Пока санитарка прижимала ватку, Мила подняла голову, прислушиваясь. За стенами уже стреляли. Близко.
— Пошло оно всё к чёрту, — тихо сказала она.
И вышла обратно в коридор.
Голос у неё был не громкий, но стоило сказать: «Мария Ивановна, всех поднимать. Всё. Тревога», как госпиталь ожил. Люди двигались быстро, будто давно знали, что этот момент придёт. Кто-то побежал за бинтами, кто-то собирал капельницы и укладывал вещи. Те, кто мог стоять, вытаскивали носилки, стелили покрывала. Воздух дрожал от шагов, шорохов, коротких приказов.
— Документы соберите, — сказала Мила, уже у порога ординаторской. — Всех, кто может идти, на улицу. Быстро. Нам нужно добраться до леса.
— Мила! — крикнул из конца коридора ординатор, молодой парень с автоматом на плече. — Куда мы с ними? Это же госпиталь, не господь бог. Мы их не унесём.
Она ответила спокойно, без колебаний:
— Кто может, пойдет сам. Кто не может, волоком. Иначе их просто сожгут. Деревню уже бомбят. Через десять минут они будут здесь.
Он замолчал. В коридоре стало тихо. Тишина была не от страха, а от понимания. Все знали, что она не бросается словами. Если сказала, значит, уже решила.
— Уводите. Всё, что сможете, берите с собой. Бегите в лес. Я задержу их.
— Ты что, одна? — спросила пожилая медсестра. Голос её дрогнул. — Милочка…
— Полчаса. Это всё, что я вам дам.
На секунду никто не двинулся. Люди смотрели на неё, как на человека, которого уже теряют. В этих взглядах было всё: и вера, и страх, и то немое знание, от которого сводит горло. Они знали, кто она. Знали, что не такая, как они. И знали, что умрёт, не потому что хочет, а потому что должна. Ради них.
Медсестры начали собирать бинты и укладывать раненых. Санитары молча поднимали тех, кто мог идти, избегая смотреть ей в глаза. Старший ординатор отвел взгляд и только кивнул, коротко, по-военному. Все всё поняли.
Мила взяла с гвоздя пальто, накинула его и застегнула, словно собиралась на обычную смену. Потом сняла с шеи тонкую верёвочку, старую, потемневшую от времени, и спрятала за воротник.
Она осталась одна, когда последние люди скрылись за воротами. Тишина стала липкой и густой, гул уходил в землю. Снаружи слышался только ветер и ржавый скрип где-то у дороги.