Мила стояла у окна в коридоре, слегка касаясь стекла пальцами. На ней был серый халат, тонкий, давно потерявший крахмал. Волосы, тёмные, почти чёрные, были туго заплетены и заправлены под повязку. Она смотрела вдаль, туда, где между линией леса и полем уже несколько дней шли бои, и будто пыталась уловить не звук, а перемену в воздухе. Её лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, но взгляд цеплял, прислушивался не только к тому, что снаружи, но и к тому, что внутри.
— Мила-а-а! — раздалось снаружи, и в здание влетел кто-то шумный, взъерошенный. — А ну иди сюда! Там Тимоха с табуретки навернулся! Опять кровь! Как резаный, клянусь!
Она не вздрогнула, только чуть сдвинула брови и повернулась.
— Лёнька, ты чего орёшь? У нас тут, между прочим, госпиталь, а не клуб самодеятельности.
В дверях стоял Ленька Колмогоров, шустрый, веснушчатый, лет шестнадцати. Не пациент, просто из местных. Его мать помогала в госпитале санитаркой, а он постоянно ошивался рядом: приносил воду, таскал что-нибудь ненужное или просто сидел с ранеными, слушая их разговоры.
— Ну ты и вредная, Милка, — вздохнул он, но глаза блестели. — Тимоха правда как кувшин грохнулся. Ушибся сильно. Он говорит, если ты не придёшь, умрёт. По-настоящему.
— Он каждый день умирает. Вчера — от любви, сегодня — от табуретки.
— Так ты ж знаешь, он в тебя втюрился, как с фронта вернулся, — Лёнька захихикал. — Тут каждый второй за тебя душу бы отдал. Только ты всех гоняешь. Будто мы тебе мешаем.
— Мешаете, — буркнула Мила, но в голосе прозвучала лёгкая улыбка. — Особенно ты. С утра уже пятый раз сюда носишься, как лошадь без подков.
— Потому что я патриот. Родину спасаю.
— Ага. Из ведра чай воровать и у сестёр хлеб таскать — вот это спасение.
— Да ну, — фыркнул Лёнька. — Я вообще-то за тобой хожу, чтоб, если что, подхватить. Красавица, как-никак.
Мила посмотрела на него с укоризной.
— Лёнька…
— Шучу я, шучу. Пошли уже, а то Тимоха там ревёт, как гармошка без меха. Скажет потом, не спасли.
— Пошли, — выдохнула Мила и направилась к палатам.
Всё бы ничего, но внутри что-то дрогнуло. Незаметное, знакомое ощущение. Словно земля под ногами едва ощутимо содрогнулась. Она не остановилась, только замедлила шаг. Когда вошла в палату, где под окном скулили раненые, а над койкой Тимохи суетились две санитарки, в её взгляде уже было беспокойство.
Снаружи, где-то вдали, глухо рвануло. Один раз. Потом второй. Затем короткая серия, будто кто-то выстукивал тревогу в землю.
Лицо Милы изменилось.
— Лёнька, беги к матери. Пусть поднимает всех. Быстро. Немцы идут.