Она вышла во двор. Ветер ударил в лицо, воздух пах гарью и снегом. Серое утро тянулось над полем, тусклое и тяжёлое. Где-то за лесом уже двигались немецкие позиции. Было ясно: долго не придётся ждать.
Мила встала у края деревни. Закатала рукав, и кожа на руках показалась такой же белой, как снег под ногами.
— Мать сыра земля, — произнесла она негромко, но твёрдо. — Поднимись. Защити своих. Прикрой. Слов моих слушайся, силой своей подчинись.
Воздух вокруг изменился. Снег завихрился, поднялся мелкой пылью. Земля под ногами дрогнула. Где-то посыпались сосульки, деревянные ставни хлопнули, будто от вздоха невидимого гиганта. И потом, медленно, с тяжёлым стоном, она начала подниматься — пласт за пластом, ком за комом. Чернозём, снег, корни, обломки травы. Земля вставала перед ней стеной.
Она пошла вперёд. Ветер бил в лицо. С каждым шагом становилось тяжелее дышать. Где-то впереди, на краю поля, мелькали тени. Немцы остановились. Кто-то выкрикнул приказ.
Первая пуля ударила в плечо. Мила качнулась, но не упала. Вторая вошла в живот, потом ещё одна, в бок. Они стреляли в медсестру без оружия, женщину, которая шла пешком по полю. Пули били снова и снова, но она стояла. Земля росла вместе с ней, будто жила её дыханием.
Когда тело поддалось, она опустилась на колени. Потом на снег. Земля остановилась. Осела, как будто вместе с ней. Словно отдала всё, что могла.
Поляна затихла. Даже ветер перестал шевелить снег.
Когда Мила очнулась, всё вокруг было чёрным. Не от темноты — от ткани, натянутой на глаза. Воздух был влажным, пах плесенью, ржавым железом, потом и страхом. Где-то глубоко внутри ныло не тело, а память. Последнее, что она помнила, как земля поднялась перед врагом и как мир замолчал.
Она не могла пошевелиться. Руки и ноги были связаны, голова гудела от боли и пустоты. Сознание плавало между сном и смертью.
Позади мягко скрипнула дверь. Тихие шаги подошли ближе.
— So. Du bist also die berühmte Knyaginja Anna… — произнёс кто-то с мягким немецким акцентом. Так вот ты какая, княжна Анна.
Она не ответила. Даже не вдохнула глубже. Кровь будто застыла в жилах. Узнала его не по голосу, а по той энергии, что вошла в помещение вместе с ним.
Он не стал говорить больше. Не дотронулся. Просто подошёл ближе. Лезвие вошло точно, без колебаний. Короткий укол. Потом ещё один. Боль разорвала дыхание, а затем исчезла, как будто выключили свет. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту, были его сапоги — чёрные, начищенные, ровные, как линии на чертежах.
Когда она пришла в себя снова, времени уже не было. Только темнота и гул в голове. Она не кричала. Не звала. Слушала. Слышала шаги, дыхание, то, как движется воздух рядом.