— Никто не читает заклинания латинскими стихами, — говорила Мила, устраиваясь у него на плече. — Это даже не звучит.
— А ты?
— А я на родном языке разговариваю. И все бесы, черти, демоны и боги отзываются на том языке, на котором их призвали.
Он слушал, кивал, иногда шутил, но с каждым вечером ловил себя на том, что влюбляется в неё всё сильнее, и не только за магию.
На четырнадцатое февраля она решила, почему-то, надеть то самое бельё, что подарила Маринка на Новый год. Это было забавно, потому что Мила не умела быть соблазнительной нарочно. Она просто вышла из спальни, остановилась в дверях и замерла, будто передумала.
Он посмотрел на неё и не смог отвести взгляд. В груди что-то коротко щёлкнуло, дыхание сбилось. Она стояла босая, чуть смущённая, с тем самым выражением лица, когда хочет пошутить, но не знает, уместно ли. Он молчал, просто смотрел, пока она, не выдержав паузы, фыркнула и пробормотала:
— Кажется, я делаю это неправильно.
Он будто очнулся, вскочил с дивана, подошёл и, усмехнувшись, выдохнул:
— Нет-нет, всё правильно.
Она хотела что-то сказать, но не успела. Он подхватил её, и Мила, смеясь, обвила его ногами, прижалась ближе.
— Маринка права, — успел прошептать он, — мне это пригодится.
Он понёс её в спальню. Дверь, поддённая его ногой, захлопнулась с глухим звуком.
Однажды она испекла шарлотку, поставила её на стол, обернулась и сразу оказалась в его руках. Он подошёл бесшумно, как всегда, подхватил её, перекинул через плечо, не обращая внимания на возмущённое «эй!», больше похожее на смех, и понёс в спальню. Потом они долго валялись на кровати, завернувшись в плед, обсуждали вкус корицы и спорили, кто из них первый встанет за чаем. Ни один не встал.
Он делал снимки — на плёнку, на телефон, просто для себя. Иногда исподтишка, иногда с разрешения. Не ради социальных сетей, а ради памяти. Она не завела страницу, сколько бы Маринка ни уговаривала: «Ну давай, ну вот просто чтобы видеть, как ты живёшь!», но с её согласия Илья выкладывал иногда кадры. Те, где ветер тянет её пальто, а она щурится на солнце. Было ощущение, что Мила больше не прячется, что она перестала жить «на случай чего» и просто живёт.
Он приносил старые снимки, архивные, с подписями на обороте. Они вместе развешивали их на стену: где-то фото с фронта, где-то маленький чёрно-белый портрет с её косой. Она ворчала: «Ну куда ты это повесил, я тут как бабка с похорон», но не снимала.
Илья продолжал спрашивать о магии. Она рассказывала не как учительница, а как женщина, которая слишком долго жила с этим, чтобы придавать словам особый вес.