— И этой каплей стал ты, — тихо произнёс он, глядя куда-то мимо меня. — И при этом, по твоим же словам, не сделал ничего, что могло бы подтолкнуть толпу парализовать целый город?
— Не задавайте вопросов, ответы на которые не хотите услышать, — парировал я. — Гильдия сама вынудила меня действовать так, как я действовал. У меня не было выбора. Я — лишь повар. У меня нет ни власти, ни ресурсов. Лишь повар. Понимаете? Лишь торговец. Лишь ремесленник. Лишь кузнец. Лишь… — я оборвал себя, дав словам повиснуть в воздухе.
Он промолчал. Я видел, как ходили желваки на его скулах. Но в глубине усталых глаз мелькало понимание. Понимание той страшной математики, где один человек, загнанный в угол системой, может стать не жертвой, а символом. И что именно этот символ я и создал — воплощение всего произвола, наглости и лжи, которые годами копились в городе.
— Прими предложение эльфа и просто уходи из города, — почти уговаривающе сказал Виктор. — Уверен, оно будет более чем щедрым, — мы остановились у знакомой двери в допросную.
— А я вот так не думаю, — спокойно заявил я, опережая его движение к двери.
— Что? — он обернулся, нахмурившись. — У тебя есть шанс выйти сухим из воды! Снять все обвинения!
— А кто сказал, — я медленно поднялся, и в моём голосе зазвучала сталь, — что теперь мне этого достаточно?
Я сам толкнул дверь и вошёл в допросную.
В комнате, за тем же столом сидел Астарион. Он сидел неестественно прямо, с гордо поднятым подбородком, спиной ко входу. Видимо, не желал сразу встречаться с моим взглядом. Надеялся сохранить иллюзию контроля до последнего.
Я без приглашения занял своё прежнее место напротив. Эльф наконец деланно-медленно повернул голову. Надменное, холодное выражение не покидало его лица, но в уголках глаз я уловил мельчайшее напряжение.
— Гильдия, движимая… соображениями высшего порядка и милосердием, — начал он гладким, сладким голосом, — решила отозвать своё заявление о взыскании долга. Признаёт условия спора… спорными. Вы свободны от финансовых претензий. Так же, мы готовы покрыть ваше пребывание в столь стеснённых условиях. Скажем, пять сотен золотых, — его выражение явно не располагало к такой щедрости.
Я позволил себе саркастическую, короткую ухмылку.
— Ах, как великодушно. Решили сжалиться. Право, не стоило!
— Это — жест доброй воли, — прошипел Астарион, едва заметно теряя плавность речи.
— Прекрасно, — кивнул я, разводя руками. — Я принимаю ваше… сожаление о случившемся. Благодарю.
На лице эльфа мелькнуло облегчение, смешанное с презрением. Он сделал движение, чтобы встать, считая аудиенцию законченной.