— А теперь, — мой голос прозвучал тихо, но с такой чёткой лезвийной остротой, что эльф замер в полупозе, а Виктор у двери резко поднял голову. — Теперь уже я выдвигаю обвинения.
В комнате повисла гробовая тишина.
— Я обвиняю Гильдию Кулинаров, — продолжил я, перечисляя пункты на пальцах, — в организации подлога и фабрикации доказательств. В заведомо незаконном обвинении с целью шантажа. В попытке незаконного захвата чужой собственности — а именно, таверны «Драконий котёл». В спонсировании и организации нападения на меня посредством найма Красной Лапы. И, наконец, в целенаправленном причинении ущерба моей репутации и честному имени!
Лицо Астариона побелело, потом побагровело. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул.
— КАК ТЫ СМЕЕШЬ⁈ — его идеальный, мелодичный голос сорвался на визгливый крик, в котором зазвенела чистейшая ярость. — Жалкий смертный! Грязный, нищий поваришка! Ты… ты обвиняешь Гильдию⁈
Виктор застыл у стены, его глаза метались от моего спокойного лица к искажённому гримасой гнева лицу эльфа. Начальник стражи понимал: чаша не просто переполнилась. Её только что разбили об пол. И игра теперь шла по совершенно новым правилам.
— Он подослал своего сообщника! — Астарион почти выкрикнул, обращаясь уже не ко мне, а к Виктору, будто ища у того поддержки. Его палец, тонкий и изящный, дрожал, указывая в мою сторону. — Этот… этот отброс нанял какого-то проходимца, чтобы устроить весь этот хаос! Сотни людей на улицах! Дороги перекрыты, работа города парализована! Если правда выйдет наружу, если они узнают, что это всё — его дешёвая провокация… — у него аж губы затряслись, — Да мы его размажем по мостовой! Мокрого места не останется!
Он перевёл на меня пылающий взгляд, в котором смешались ярость, страх и презрение.
— Единственный шанс выжить — принять наше предложение и исчезнуть. Прямо сейчас. Пока ещё можно всё списать на… народное возмущение.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием эльфа и отдалённым, приглушённым гулом толпы за окном, словно море за стенами. Виктор молчал, его лицо было каменной маской, за которой шла своя война — долга, прагматизма и того странного понимания, что возникло между нами.
Я не спеша поднялся. Не резко, а плавно, как поднимается дым от потухшей свечи. Мой стул тихо отъехал по каменному полу.
— Ошибаешься, — сказал я. И мой голос был тихим, ровным, без единой нотки пафоса или угрозы. Он был просто констатацией. — Это не меня размажут. Это я размажу вас.
Астарион замер, его гнев на миг сменился чистейшим, животным непониманием.