В зеркале я увидел, как рука девочки медленно и постепенно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями осторожно сдвинули одну чашку наушника на висок.
Она слегка фыркнула, даже не повернувшись в мою строну, все так же продолжая сверлить взглядом унылый и желтовато-серый пейзаж за окном. Но её левое ухо в настоящее время было открыто. Она слушала.
Что-то незаметно дрогнуло. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, очень тонкую, почти невидимую, но через нее все же просочилось небольшое удивление.
Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее постепенно накрывает паникой, смешанной с осторожной надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить выдав какой-нибудь нелепый перл, который бы никто не оценил.
Молчание разогревалось, шипело, шкворчало, как подсолнечное масло на сковородке.,.
— Кира… — голос матери довольно заметно дрожал. — А ты… ты тоже так чувствуешь?
Девчонка напряглась. Плечи под широким балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный, очень устойчивый паттерн поведения — спрятаться, уйти в свой личный бункер.
Но она замерла.
— Слышать — это вообще такой навык, — вбросил я, постепенно перестраиваясь в правый ряд. — Довольно сложный. Ему специально учатся. Даже взрослые люди иногда бывают полными двоечниками в этом предмете.
Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был небольшой камень в ее жухлый огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы в конченом итоге построить хоть какой-то мост.
Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом — на мать.
— И что теперь? — тихо, почти себе под нос, произнесла она.
Взгляд был колючим и очень недоверчивым, но в нем постепенно появилось что-то еще. Интерес? Ожидание? М? Что-то совсем иное, трудно определимое.
Она не ответила на вопрос матери. Просто пожала плечами резким, довольно раздраженным движением. Но наушник на место так и не вернула.
Между ними на заднем сиденье все еще лежала очень глубокая пропасть. Глубокая, вырытая долгими годами взаимного непонимания и тщательно накопленных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая, едва заметная ниточка.
Музыка сменилась чем-то более спокойным и тихим.,.
Светлана выдохнула, основательно так. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она как бы незаметно подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Все сделали вид, что ничего не заметили, что так и должно быть. Кира не шевелилась.