Я перевел дух, пытаясь выровнять дыхание. Включить зажигание удалось только со второй попытки — пальцы предательски дрогнули.
Мы тронулись.
— Радио не нужно, — произнесла она, не глядя на меня.
— Как скажете.
Тишина в машине стала не просто отсутствием звука. Она стала плотной и даже вязкой субстанцией. Я физически ощущал её эмоции, давящие мне прямо в затылок.
Мы выехали на трассу. Фонари ритмично разрезали темноту салона полосами света, выхватывая то её профиль, то блеск пуговиц на тренче.
Она по-прежнему не доставала телефон. Это было странно. Современный человек в стрессе первым делом лезет в смартфон — за дофамином, за утешением или отвлечением. Она же сидела, глядя в темноту за окном.
Я сузил фокус интерфейса, пытаясь разобраться в этой каше. Меня зацепило. Я хотел понять структуру этого шторма.
Под слоем ярости проступила ОБИДА. Горькая и ядовитая. Такую испытывают не когда теряют кошелек, а когда предают свои. Самые близкие. Тот, кто должен прикрывать спину, вонзил нож под лопатку.
Я знал этот вкус. Глухой металлический привкус на языке. Марго и Артур Каспарян угостили меня им сполна.
Но там было что-то ещё.
ЛЮБОВЬ.
Умирающая и агонизирующая, задушенная собственными руками, но все ещё живая. Она любила того, кого сейчас ненавидела. И эта смесь была самым горючим топливом на свете.
И фундамент. СТРАХ.
Не за себя. Ее личный страх давно выгорел. Это был страх за что-то большее. За дело? За ребенка? Или идею?
Она ехала на Тишинку. Старый центр. Интеллигенция, бывшие цеховики, люди с историей. Это не Рублевка с её нуворишами и не Сити с его стеклянными понтами. Это крепость.
Я смотрел на дорогу, но видел схему её души.
Эта женщина не плакала в подушку. Она не искала жилетку.
Она ехала на войну.
Милан был не отдыхом. Милан был, скорее всего, попыткой переговоров или бегством, которое не удалось. И теперь она возвращалась, чтобы дать генеральное сражение.
Мне вдруг захотелось ей что-то сказать. Что-то пустое, успокаивающее, вроде «все будет хорошо». Но внутренний голос Макса Викторова рявкнул: «Заткнись».
Таким женщинам не нужно утешение. Им нужны патроны.
Я чуть сильнее нажал на газ, плавно обходя ленивую фуру. Машина шла мягко и послушно.
Мы были похожи. Я, призрак в теле таксиста, и она, воительница в бежевом тренче. Оба преданы и сломлены, но оба чертовски злы и готовы грызть глотки.
Интерфейс продолжал транслировать её боль, но теперь я не отгораживался. Я принимал её. Эта чужая ярость странным образом резонировала с моей собственной, подпитывая её и делая острее.
До Тишинской площади оставалось сорок минут пути. Сорок минут в компании живой бомбы с часовым механизмом.