— Шеф, всё, мы по домам, — сказал Толян, накидывая куртку. — Завтра в восемь?
— В восемь.
— Серёг, ты не забудь матизу позвонить.
— Толя.
— Молчу, молчу.
Они вышли. Дима ещё минут пятнадцать копался, потом тоже попрощался, потащил за собой пакет с грязной ветошью на выброс. Миша домыл пол, я дал ему тысячу.
— Миш, нравится тут работать?
— Дядь Ген, по честному — очень.
— Тогда так — поговори сегодня с матерью, чтоб была в курсе и без претензий. Будем тебя официально трудоустраивать, чтоб и стаж шел и налоги уплачивались.
Глаза Мишки загорелись.
— Поговорю, дядь, Ген. Обязательно поговорю. Вот прям сейчас приду домой и сразу же. Она не будет против. Она знает где я после уроков пропадаю и по выходным.
— Ну вот и хорошо. Главное, чтоб на учебе это не отражалось.
Он кивнул и я отправил его домой. Остался последним.
Прошёл по боксу, проверил выключенные станки, погасил большой свет, оставил только дежурную лампу над воротами. Поставил сигнализацию, услышал короткий писк, вышел во двор и закрыл боковую дверь на ключ.
Постоял у машины. Небо над Серпуховом было серое. Где-то на трассе гудела фура, далеко, еле слышно.
«Если так каждый день, — подумал я, — я не против.»
В кармане куртки завибрировал телефон.
Я достал телефон из кармана куртки посмотрел на экран.
Незнакомый номер. Московский код, плюс семь четыреста девяносто пять. Без приветствия. Без текста. Только вложение — серый прямоугольник предпросмотра с маленькой картинкой внутри.
Я нажал на картинку большим пальцем. Изображение развернулось на весь экран.
Калитка. Бабушкина калитка в Дубках.
Снято днём, при нормальном свете. С другой стороны грунтовки, метров с пятнадцати. Я узнал ракурс мгновенно. Так стоят, если идти от автобусной остановки к дому бабушки Вали, потом сворачивать налево, и оттуда открывается фасад бабушкиного забора.
На переднем плане — рябиновый куст. Тот же куст, который я подвязывал позапрошлой осенью толстой бечёвкой к деревянному колышку, потому что его повело набок после октябрьских дождей. Я помнил каждую ветку, потому что час провозился с этой бечёвкой, пока бабушка кричала с крыльца, чтоб я не возился, она и сама бы. Сейчас рябина стояла голая, без листьев, но узнаваемая полностью.
За калиткой виднелся край зелёной крыши. Той, которую перекрыли позапрошлым летом. Угол сарая, кусок штакетника, кривоватая верхняя планка, которую тогда не поменяли.
На крыльце — рыжее пятно. Маркиз. Развалился на половике, как сытый барин, лапы кверху. Спит.
В дальнем углу кадра — силуэт. Бабушка в платке. Стояла спиной к фотографу, тянулась руками вверх, вешала что-то на верёвку. Простыню. Белую. Я разглядел край ткани, прищепку в её пальцах.