Под фотографией — короткая строка текста.
«Красивая деревня. Тихая. Уютная. Хотелось бы, чтобы такой и оставалась. И.»
Я стоял у машины с телефоном в руке. Холодный воздух заходил под куртку, я этого почти не чувствовал. Аналитик внутри меня молчал ровно две секунды. Потом включился сухо, без эмоций, как диктофон.
Иван не угрожает. Иван показывает.
Это другая категория. Угроза — это «отдай, а то». Угроза — слова, которые можно записать, переслать адвокату, отнести в полицию. А тут — фотография деревенской калитки и нейтральный текст про красивую деревню. Никакого «иначе». Никакого «если». Никаких красных кружков вокруг бабушкиного силуэта. Чистая информация. Я знаю, где она. Я был там.
От этого холодело сильнее, чем от прямой угрозы. Прямую угрозу можно отбить. На такую — отвечать нечем.
Я свёл два пальца на экране, увеличил картинку. Бабушка на месте, прищепка в руке, простыня наполовину поднята. Не смотрит в сторону дороги. Не знает, что её снимают.
Развёл пальцы, увеличил рябиновый куст. Тот самый колышек, моя бечёвка, узел в две петли.
Я медленно опустил руку с телефоном.
Цепочка восстанавливалась без усилий. Иван приезжал ко мне в Серпухов в чёрном Ленд Крузере. Иван знал про флешку. Я отправил три письма из «Катманду», чтобы выиграть время и сбить Каспаряну прицел. Каспарян, видимо, прицел сбить не дал и отыграл встречную партию. Через Ивана. Через человека Ивана. Через человека человека Ивана — мне без разницы, цепочка не важна. Важно одно. Кто-то подошёл вплотную к бабушкиному забору, поднял телефон на уровень глаз и нажал спуск.
Я почувствовал, как пальцы сжали корпус телефона до того, что заскрипел пластик чехла.
Гена внутри меня заорал. Гена не умел красиво формулировать, Гена умел только реагировать телом. У него закололо в висках, заломило затылок, скрутило в животе. Ехать. Сейчас. Прямо сейчас, ночью, не дожидаясь утра. Заводить авто, лететь по М2 на юг, в Тулу, через Воротынск, до Дубков. Будить бабушку, заворачивать в одеяло, везти оттуда к чёрту, куда угодно — к Лере, в Москву, в Анапу, в любую точку, где нет рябинового куста и зелёной крыши.
Макс внутри меня держал Гену за горло.
Думать. Сначала думать, потом ехать. Если рвануть сейчас, на эмоциях, без плана, — я приведу хвост прямо к бабушке. Меня для того и пугают, чтобы я дёрнулся. Им нужна реакция. Чем громче реакция, тем понятнее картина. Сейчас они снимают рябиновый куст, потому что точно не знают, кто я. Знают только, что Геннадий Петров странный, не по карману, не по легенде. Если я ночью полечу в Дубки на белой Киа, они получат подтверждение. И тогда снимок калитки превратится из визитки в исполнительный лист.