Я заставил себя сделать вдох. Длинный, медленный, через нос. Воздух пах резиной и подсыхающим асфальтом. Где-то далеко на трассе гудели фуры.
Аналитик уже раскладывал доску. Что у меня есть в радиусе ближайших часов. Я. Машина. Сергей Панкратов с его ЦОДД. Виталик с Крузаком — соседский ВДВшник, который умеет махать руками, но не умеет молчать. Ройтман с Тверской — слишком далеко, слишком юридический, не для такого. Лера — нельзя втягивать ни при каких обстоятельствах. Романов — отец, неделя знакомства, тоже мимо. Из тяжёлых вариантов — никого.
А лёгких вариантов и не бывает.
Я сел в Киа, захлопнул дверь. Ключ дрожал в пальцах. Я положил его на колено, посмотрел на собственную руку. Она дрожала. Не сильно, но видимо. Я почему-то отметил это с холодным интересом, как чужое.
В тридцать восемь у Макса Викторова руки не дрожали никогда. Ни на сделке по никелю в Норильске, ни в Куршевеле перед знакомством с тогда ещё новой Марго, ни даже в момент, когда регулятор на двадцати трёх метрах перестал подавать воздух. Рука Макса всегда лежала ровно, потому что у Макса не было такой ситуации, когда фото его бабушки присылали в мессенджере с неизвестного номера.
Я перевёл дыхание, поднял ключ, вставил его в замок. Мотор завёлся с первого поворота. Приборка засветилась оранжевыми циферками. На дисплее магнитолы запоздало моргнула магнитола — машина запомнила утренний плейлист с поездки к Лере. Я тыкнул кнопку, выключил звук. Не сейчас.
Сдал назад, развернулся во дворе бокса, выехал на Московское шоссе.
Поток уже редкий. Полвосьмого, рабочая суббота закончилась. Я поехал к дому, в сторону Ворошилова, потому что больше пока ехать было некуда. Решения такого уровня в движении не принимают.
В голове крутились куски. Письмо в «Катманду» ушло. К швейцарскому комплаенсу должно было прийти во вторник-среду. Звягинцев и Аркадий Львович письма получат примерно тогда же. Артур должен был услышать про монастырь Бутана от своих проныр в течение трёх-четырёх дней. Значит это не реакция на письма. Сфотографировать бабушку это инициатива Ивана.
Я ехал по пустой улице. У светофора на Ворошилова я остановился, поставил ручник, опустил руки с руля на колени. Достал телефон. Открыл сообщение ещё раз.
Калитка. Рябина. Зелёная крыша. Маркиз на половике. Силуэт в платке.
Подпись. «И.»
Без точки в конце фразы про деревню. Точка только после буквы. Аккуратно. Профессионально и без эмоции.
Светофор переключился на зелёный. Сзади никого не было, я постоял ещё секунду. Потом мягко отпустил ручник и поехал.
В затылок медленно вползла одна короткая фраза. От неё стало по-настоящему холодно — не от холодного воздуха через приоткрытое окно, а изнутри, из самого основания черепа, оттуда, где у тела хранится древний животный страх.