— Пакет нужен? — равнодушно спросила она.
— Нет. Я понесу его в руках. Как трофей.
Я действительно несла эту картонную коробку, перевязанную бечёвкой, как знамя. Я уволилась. Я сделала это. В голове всё ещё звучал крик Рябова, но он становился тише, превращаясь в назойливое жужжание мухи. Я ехала домой в середине дня, и это само по себе было преступлением против моего привычного графика. Обычно я появлялась в квартире ближе к полуночи, когда Глеб уже спал или делал вид, что спит.
Лифт бесшумно поднял меня на двенадцатый этаж нашего элитного жилого комплекса. Зеркала в холле отражали уставшую женщину с размазанной тушью, снег с дождём сделали своё дело, но с какими-то безумными, горящими глазами.
Я открыла дверь своим ключом. Замок щёлкнул мягко и вкрадчиво.
В прихожей пахло чужими духами. Сладкими, цветочными, немного удушливыми. Знакомый запах. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, кто из наших знакомых пользуется этой «химической атакой» от Шанель.
Взгляд упал на пол. Рядом с домашними тапочками Глеба стояли красные лаковые туфли на шпильке. Я знала эти туфли. Я сама выбирала их в подарок Кате.
Мозг, натренированный годами оперативной работы, мгновенно сложил пазл. День рождения вчера. Катя, которая слишком активно восхищалась моим мужем. Глеб, который «задержался на совещании». А сегодня я уволилась, пришла раньше, а Глеб, по идее, должен быть в офисе. Но он был дома.
Из глубины квартиры доносились звуки. Не музыка и не телевизор. Это был тихий, воркующий смех и звон бокалов.
Я медленно сняла сапоги, стараясь не шуметь. Пальто оставила на вешалке. Торт в коробке я держала перед собой двумя руками, словно сапёр, несущий мину. Впрочем, так оно и было.
Я прошла по коридору, ступая по мягкому ковролину. Сердце не колотилось. Наоборот, оно замедлилось, отбивая редкие, тяжёлые удары. Тук… Тук… Тук… Странное ледяное спокойствие накрыло меня с головой. Будто я снова на задержании, где эмоции непозволительная роскошь.
Дверь в кухню-гостиную была приоткрыта.
Первое, что я увидела, это спину Кати. Вернее, не совсем спину, а кружевной корсет, который едва прикрывал её формы. Она стояла у открытого холодильника, выуживая оттуда виноград. На ней не было ничего, кроме этого корсета и моих, чёрт возьми, чулок, которые она, видимо, нашла в комоде.
— Глебушка, а где у вас лёд? — пропела она капризным голосом. — Шампанское тёплое, фу.
— Сейчас найду, котёнок, погоди минуту, у меня деловой разговор, — голос Глеба донёсся с балкона.
Я перевела взгляд. Мой муж, в расстёгнутой рубашке и брюках, стоял у панорамного окна, прижимая телефон к уху. Одной рукой он почесывал грудь, другой жестикулировал, объясняя кому-то тонкости вывода активов.