Повернулась и в дом ушла. Ну и ладно! Взялся за топор, помахал им в охотку — люблю я это дело, если никто над душой не стоит.
— Чай будешь?
Фёкла подошла совершенно беззвучно. Хмурилась, смотрела на меня исподлобья, теребила пальцами край куртки.
— А если буду?
— Пойдём тогда, хватит уже.
Молча напоила меня чаем с крыжовниковым вареньем. А я всё по сторонам смотрел: дома у неё чисто, уютно. И что удивительно, на стенах фотографии из журналов. Только не море, не цветы, а всё больше звёзды, галактики, туманности всякие.
— Чё смотришь? Всегда мне это дело нравилось, даже в школе по астрономии пятёрка была.
Я пожал плечами — мне вот самолёты нравятся, хотя и пролетел с поступлением в лётное. Ну троечник я был, что с меня взять.
— В субботу зайди, — вдруг сказала Фёкла, — курицу зарубить хочу, а у самой рука не поднимается. Поможешь?
— Ага.
Так и пошло. Я к ней заскакивал, помогал чем мог. Она меня чаем поила, всегда с крыжовниковым вареньем. Люблю, говорит, его. Ну и разговаривали: она — о звёздах, я — о самолётах.
В начале апреля выбрался я в город. По-тихому, стараясь не попадаться на глаза знакомым. Сделал кое-что, и быстренько назад. Только не удержался, зашёл к школьному дружку, Витальке Смолянинову, и выпросил у него старый телескоп. Советский ещё, на стойке со ржавыми разводами. Он покочевряжился, мол, отцовский, но отдал — всё равно на балконе только место занимал.
Как я его тащил — отдельная история. Тяжеленный деревянный ящик, килограмм тридцать. В электричку запихивался, так меня чуть не убили. Менты на вокзале прикопались: «Что везёшь, куда, а открой». Когда телескоп увидели, ржать стали.
Но всё это окупилось, когда я его Фёкле приволок. Она аж разрыдалась, когда увидела. Обняла телескоп и сидит, гладит, как котёнка. Я не стал смотреть — ушёл домой и улыбался всё дорогу.
Май уже наступил. Проснулся я как-то рано, до рассвета. Вышел во двор, стою, курю. Слышу — вроде стонет кто-то. Жалобно так, с надрывом. Выглянул за калитку, а там Фёкла. Идёт по улице, расхристанная, глаза шальные. Как пьяная шатается и мычит невнятно.
Догнал я её, за плечи обнял и домой отвёл. Долго её чаем отпаивал, пока в себя не пришла.
— Увидел, какая я сумасшедшая, братец?
— Ерунда, — говорю, — с кем не бывает.
— Плохо мне, — отвечает, — совсем уже нет сил его ждать.
— Кого?
Тут-то она стала рассказывать.
— Молодой ещё была. Замуж не звали, да я и не хотела. Читать любила, в город в музеи моталась, в планетарий. А мужики, что мне они? Только выпить да песни орать могут. Родня ругалась, а поделать ничего не могла. Психованной не называли, но чудачкой считали.