Плотное.
Неоспоримое.
Кровь тянется к крови быстрее любых решений.
— Он… — голос у Артёма сорвался. Он сглотнул и попробовал снова: — Он тёплый.
Я чуть не рассмеялась и не разрыдалась одновременно.
Глупейшая фраза на свете.
И самая страшная.
Потому что она была о том, что никакие месяцы разлуки не отменяют простого факта: его сын у него на руках.
— Мирон? — спросил он, не отрывая взгляда от ребёнка.
Я кивнула.
— Почему это имя?
— Просто знала, что так будет.
Он тихо провёл пальцем по щеке сына.
Мирон нахмурился — так же, как хмурится он сам, — и я увидела, как Артём почти болезненно выдыхает.
— Он на меня похож.
Не вопрос.
И не похвала.
Приговор.
— Да, — сказала я.
Артём поднял на меня глаза.
И в них уже не было только злости.
Там была обида, такой силы, что я едва не отступила.
— Ты смотрела на него каждый день. И молчала.
Я почувствовала, как наворачиваются слёзы.
— Да.
Он закрыл глаза.
На секунду.
Крепче прижал Мирона к груди.
И вот в этот момент я поняла: назад уже точно ничего не будет.
Ни покоя.
Ни тишины.
Ни моей полной власти над жизнью сына.
Потому что отец уже вошёл в комнату.
И, как бы мне ни было страшно, это уже нельзя было отменить.
Глава 55
Он не ушёл сразу.
Хотя, наверное, должен был.
Взял сына на руки. Вернул. Сказал “увидимся”. И ушёл бы, оставив меня переваривать новую реальность. Но нет. Артём сел в кресло у окна и смотрел, как я кормлю Мирона.
Да, именно так.
Смотрел.
И в этом не было ни капли пошлости, хотя грудь у меня была оголена, блузка расстёгнута, сын жадно сопел, уцепившись крошечным ртом. Нет. Он смотрел как мужчина, которого только что раздавило собственным счастьем и болью.
Я чувствовала этот взгляд кожей.
Слишком хорошо.
Слишком сильно.
Слишком по-прежнему.
— Давно он на грудном? — спросил он негромко.
Вопрос был такой бытовой, что я не сразу нашлась.
— С рождения.
— Хорошо ест?
— Да.
— Колики мучают?
Я вскинула на него глаза.
— Ты серьёзно сейчас спрашиваешь про колики?
Он выдержал мой взгляд.
— Я серьёзно сейчас пытаюсь понять, что пропустил в жизни своего сына.
Горло сжало так, что стало трудно дышать.
Он не обвинял.
Не кричал.
Но каждая такая спокойная фраза била сильнее скандала.
— Вечерами сильнее, — сказала я, устав воевать даже в мелочах. — Иногда по два часа плачет.
Артём кивнул.
— А что помогает?
— Носить столбиком. Тёплая пелёнка. Иногда белый шум. Иногда ничего.
Он смотрел на сына.
Потом тихо спросил:
— Ты одна всё это тянула?
И мне вдруг захотелось швырнуть в него всеми бессонными ночами, трещинами на сосках, болящей спиной, страхом перед температурой младенца, дрожащими руками над первой сыпью и тем ужасом, когда ребёнок плачет, а ты уже сама вот-вот завоешь рядом.