Секунда. Глухой, влажный, тяжелый удар, от которого содрогнулся воздух.
Егор кубарем полетел на заплеванный пол, с грохотом снося собой стул. Звук разбитой посуды слился с единым коротким выдохом всей столовой. Грач распластался на грязном кафеле, судорожно хватая ртом воздух и прижимая ладонь к лицу, из-под которой мгновенно хлынула густая, темная кровь — нос был разбит вдребезги.
Над ним, тяжело и хрипло дыша, стоял Макс. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели, плечи вздымались, а взгляд был полон такой ярости, что казалось, он готов убивать на месте.
— Еще раз, — прохрипел Макс, делая медленный, пугающий шаг к пытающемуся подняться Егору. — Еще раз ты хоть слово вякнешь в их сторону… или хоть пальцем коснёшься Лейлы… я тебя живьем в этот кафель закатаю, мразь. Ты меня понял, Грач?! Или мне повторить доходчивее?!
Егор
Звон в ушах стоял такой, будто в черепную коробку засунули церковный колокол и со всей дури ебнули по нему кувалдой. На мгновение мир вспыхнул ослепительно-белым, а потом я почувствовал твердый, липкий кафель под ладонями. Привкус железа во рту стал невыносимым, густым и соленым.
Я медленно, опираясь на локоть, начал подниматься. Нос горел, пульсируя в такт бешеному сердцу, а перед глазами плыли мутные пятна. Я вытер лицо тыльной стороной руки — она мгновенно стала багровой. И тут я засмеялся. Сначала это был просто хриплый, клокочущий звук где-то в гортани, но через секунду я уже хохотал в голос, сплевывая вязкую кровь прямо на чистый пол столовой.
Этот пацан… этот правильный футболист Макс реально умел бить. Не по-детски, от самого плеча, вкладывая всю свою праведную ярость в один точный удар. Красавчик, блядь, ничего не скажешь.
— Слышь, ты, сука! — взревел Гвоздь, кидаясь вперед вместе с Седым.
Они в два счета скрутили Макса, заламывая ему руки за спину так, что тот едва не ткнулся носом в стол. Череп же остался на месте — он просто скрестил руки на груди, прислонившись к колонне, и молча наблюдал за представлением своим змеиным взглядом. В его глазах не было ни сочувствия, ни злости — только холодное, почти научное ожидание моей реакции. Он ждал, превращусь ли я в зверя или окончательно упаду в глазах стаи.
— Оставьте его! — выплюнул я вместе с очередным сгустком крови, выпрямляясь во весь рост.
Гвоздь и Седой замерли, недоуменно переглядываясь, но хватку не ослабили. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник в раздаточной. Лейла стояла рядом с Максом, её глаза метали молнии — она выглядела как разъяренная пантера, готовая вцепиться мне в глотку. А Злата… Злата была бледной как полотно, почти прозрачной. В её взгляде смешались животный страх и это дурацкое, неуместное беспокойство за своих новых друзей. Твою мать, она даже сейчас умудрялась смотреть на меня так, будто ей жаль. Меня. После всего.