Горечь, густая и черная, как деготь, заполняла легкие, мешая дышать. Значит, её страх, её дрожащие руки, её дежурство у моей кровати — всё это было не из-за меня. Она была обеспокоена не тем, что её дочь чуть не превратилась в труп на кухонном полу, а тем, как изящнее и выгоднее конвертировать эту кровь в квадратные метры и статус. Я была для неё не раненым ребенком, а «удачно сложившимся обстоятельством». Красивым козырем в её затянувшейся игре против законной жены.
Собственная мать только что поблагодарила меня за то, что родной отец едва не выпустил мне кишки. Потому что это «ускорило процесс».
Я закрыла глаза, чувствуя, как по виску медленно катится одинокая, обжигающая слеза. Внутри выжженная апатия сменилась чем-то острым, холодным и окончательным. Мама была права в одном: жизнь действительно должна была измениться. Но я больше не собиралась быть послушной пешкой в этом грязном, пропахшем нафталином и чужим горем сценарии.
— Иди домой, мам, — тихо, почти беззвучно сказала я, не открывая глаз. — Мне больно говорить. Я хочу спать.
— Да, конечно, отдыхай, моя хорошая, — она невесомо чмокнула меня в лоб, обдав облаком дорогих духов, и я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. — Виктор обещал завтра заехать, передать тебе корзину фруктов и соки. Всё налаживается, дочка. Вот увидишь, всё будет просто идеально.
Когда стих стук её каблуков в коридоре, я долго смотрела на свои белые, исхудавшие пальцы. Мир вокруг казался фальшивым, декоративным, как её улыбка. Единственное, что было настоящим — это тупая боль в боку и безобразный шрам под бинтами, который теперь всегда будет напоминать мне о том, какую цену моя мать готова была заплатить за свой комфорт.
Начало июня выдалось непривычно жарким. Воздух за окном плавился, асфальт источал удушливый запах гари, но в нашей квартире всё еще стоял мертвенный, сквозняковый холод. Меня выписали пару дней назад. Отец был под стражей; следователь, сухой мужчина в помятом пиджаке, сказал, что он не отрицает вину. Он просто разводил руками — в его памяти та ночь осталась черным пятном, заполненным галлюцинациями, демонами и липким страхом. Ему грозил либо реальный срок, либо принудительное лечение в закрытой психиатрической клинике. Для него финал был предрешен.
Мать, казалось, даже не заметила его исчезновения. Она летала по квартире, напевая под нос какие-то легкомысленные мотивы, и паковала вещи в новые, дорогие кожаные чемоданы, которые купил Виктор. Для неё жизнь наконец-то «началась». А я… я всё время сидела в своей комнате, глядя в одну точку, и размышляла о том, на какой крови, на каком предательстве и на какой бесконечной лжи строится это наше «новое начало».