— Ножевое в левый бок, потеря крови умеренная, шок, — четко отрапортовал мужчина, не отходя от меня ни на шаг.
В этот момент высокий парень в спортивной куртке, стоявший в толпе, решительно подошел к носилкам.
— Давайте я донесу, она же прозрачная совсем, — сказал он низким, спокойным голосом.
Он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Я инстинктивно вцепилась пальцами в его куртку, пачкая дорогую ткань своей кровью, и спрятала лицо у него на груди, вдыхая запах ночного воздуха и табака. В этот миг мне было всё равно, кто он. Я просто хотела, чтобы меня унесли отсюда. Унесли из этой жизни.
Меня уложили на носилки. Вспышка яркого света под потолком машины ударила по глазам.
— Всё будет хорошо, дыши ровно. Сейчас обезболим, — голос фельдшера доносился словно из-под воды.
Тяжелые двери захлопнулись с глухим звуком, отсекая меня от холодного города и от того места, которое я по ошибке называла домом. Машина рванула с места. Под завывание сирены, которая теперь казалась мне колыбельной, я окончательно провалилась в серую, липкую темноту.
Злата
Сознание возвращалось медленно, сквозь плотный слой ваты и липкого тумана. Первым, что я почувствовала, был запах — стерильный, резкий, въедающийся в кожу аромат спирта, хлорки и свежевыстиранного, жесткого белья. Глаза казались неподъемными, словно веки склеили засохшей солью. Когда мне всё же удалось их разомкнуть, перед взором поплыл ослепительно-белый потолок. Зрение фокусировалось рывками: трещина в штукатурке, хромированная стойка капельницы, мерно отсчитывающая прозрачные капли — секунды моей новой реальности.
Бок больше не горел огнем. Он онемел, превратившись в тяжелый, чужеродный ком, который мешал дышать полной грудью. Любая попытка шевельнуться отзывалась тупой, пульсирующей судорогой, уходящей куда-то в позвоночник.
— Златочка? Ты очнулась? Слава Богу… — голос мамы прозвучал совсем рядом, надтреснутый и непривычно тонкий.
Я с трудом повернула голову. Мама сидела на самом краешке неудобного пластикового стула. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром так сильно вцепились в кожаную сумочку, что костяшки побелели. Она выглядела… непривычно. Бледная, с темными тенями под глазами, а её идеальная укладка «волосок к волоску» слегка растрепалась, открывая высокий лоб.
На мгновение у меня перехватило дыхание. Она была здесь. Она не уехала к Виктору, не проигнорировала звонок из приемного покоя, не сослалась на занятость. Она смотрела на меня с таким искренним, животным испугом, что в моей груди, годами зажатой в тиски одиночества, робко шевельнулось забытое тепло. Неужели этот нож, вошедший в мое тело, наконец пробил брешь в её ледяном, расчетливом сердце? Неужели я стою того, чтобы за меня бояться?