Шум горячей воды в душевой кабине заглушал стук моего собственного сердца, смывая в слив остатки этого безумного, чудовищно тяжелого дня. Я стояла под тугими, обжигающими струями, закрыв глаза, и чувствовала, как ледяное напряжение медленно, капля за каплей, покидает сведенные судорогой мышцы. В голове, очищенной от паники, пульсировала только одна, невероятно ясная мысль — за стеной ждет Егор. Мой Егор. Тот самый парень, который прошел сегодня через кровавый ад, который спас чужую жизнь, но вернулся ко мне, потому что я стала его домом.
Внизу живота разливалось тяжелое, сладкое предчувствие. Мне до одури, до дрожи в коленях хотелось стереть между нами любые оставшиеся границы. Хотелось ощутить его кожей, почувствовать его как можно ближе, без преград, без недомолвок и без страха быть застигнутыми врасплох.
Выключив воду, я не стала надевать приготовленную одежду Лейлы. Вместо этого я просто взяла с полки небольшое, пушистое белое полотенце и плотно обмотала его вокруг тела, заправив край на груди. Оно едва прикрывало бедра, оставляя плечи, ключицы и ноги полностью обнаженными. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая.
Я взялась за холодную металлическую ручку, бесшумно приоткрыла дверь ванной и уже собиралась шагнуть в полумрак коридора, как вдруг услышала его голос. Егор с кем-то разговаривал по телефону в гостиной.
Я замерла, инстинктивно прижавшись плечом к косяку и прислушиваясь. Что говорил собеседник на том конце, было совершенно не разобрать, но ответы Егора звучали в тишине деревянного дома предельно четко. Его голос был холодным, как хирургическая сталь, и абсолютно безжалостным.
— Я и не обязан находиться в больнице, Кристина, — жестко, отрубая каждое слово, чеканил он. — Я сделал то, что должен был сделать любой нормальный мужик на моем месте, увидев то дерьмо. Не больше. Я оплатил палату.
В трубке послышался сдавленный, жалкий всхлип, но Егор даже не дрогнул. В его тоне не было ни капли сочувствия или желания утешать.
— Я русским языком, глядя тебе в глаза, предупреждал тебя, что у меня есть девушка. И я ни на секунду не забыл и не простил того, что ты со своими шавками сделала со Златой в том переулке. У меня руки чесались дать тебе хороших пиздюлей за её слезы, но судьба сама тебя наказала. Жестоко, страшно, но как есть. Больше мне тебе сказать нечего. Выздоравливай и удали мой номер. Навсегда.
Раздался короткий, сухой писк сброшенного вызова.
Я стояла в дверях ванной, и по моим распаренным щекам текли беззвучные слезы. Но это были слезы не боли, а абсолютного, всепоглощающего, кристального облегчения. В этот момент последние, самые крошечные, ядовитые осколки моих сомнений рассыпались в пыль. Мой мальчик. Он защищал меня даже тогда, когда был уверен, что я этого не слышу. Он расставил все точки над «i», хирургическим путем отрезав прошлое и не оставив ни единого шанса для чужих иллюзий. Внутри меня вспыхнуло такое огромное, обжигающее чувство любви и благодарности, что стало физически трудно дышать.