Я нахмурилась, чувствуя, как сердце спотыкается о ребра. Лейла — понятно, это её дом. Но Егор? Мой воспаленный, перегруженный стрессом мозг, наверное, просто изощренно издевался надо мной, подкидывая жестокие слуховые галлюцинации. Откуда ему здесь взяться? Как он мог найти меня?
Скинув теплый плед, я спустила босые ноги на прохладный пол и, зябко поежившись, на ватных, негнущихся ногах пошла на эти голоса. Остановилась в дверном проеме кухни, вцепившись пальцами в косяк, и замерла, не в силах сделать ни вдоха, ни выдоха. Это была не галлюцинация. За небольшим деревянным обеденным столом, густо уставленным картонными коробками с горячей доставкой еды, действительно сидели Лейла и Егор.
Он выглядел абсолютно, катастрофически измотанным, словно не спал неделю. Его вечно идеальные темные волосы были растрепаны, под глазами залегли черные тени, на левой скуле наливался уродливый, багровый свежий синяк, а костяшки пальцев, которыми он сжимал чашку с кофе, были сбиты в кровавое месиво.
Внутри меня всё перевернулось вверх дном. Сердце сначала пропустило болезненный удар, а затем забилось как сумасшедшее, разгоняя по венам токсичную смесь жгучей обиды, невыносимой боли и… вопреки здравому смыслу, дикой, животной радости от того, что он жив и цел, что он здесь, в нескольких метрах от меня.
Услышав мои неуверенные шаги, они оба синхронно обернулись. Лейла, встретившись со мной взглядом, виновато и как-то очень вымученно, извиняюще улыбнулась.
— О, ты проснулась, — она неловко поднялась из-за стола, старательно пряча глаза. — Я… я пойду позвоню отцу. Узнаю, нет ли новостей от адвоката по Максу. Ешьте пока, всё остынет.
Она буквально, не оборачиваясь, сбежала из кухни, громко шлепая тапочками, тактично оставив нас наедине с этой невыносимой тишиной.
Егор тут же, словно отбросив всю усталость, встал из-за стола. Я инстинктивно, защищаясь от его близости, сделала шаг назад, но в небольшой дачной кухне отступать было некуда — спина уперлась в холодильник. Он подошел вплотную, возвышаясь надо мной. От него пахло морозной улицей, крепкими сигаретами, бензином и чем-то неуловимо тревожным, мужским. Не говоря ни единого слова, не давая мне опомниться, он просто сгреб меня в охапку, крепко, почти отчаянно, до хруста в ребрах прижимая к своей груди, словно боялся, что я исчезну, если он разожмет руки.
Меня словно током прошило. Запах его кожи, тепло его тела — всё это было таким родным, но память мгновенно, жестоко и услужливо подкинула стон Кристины в трубке и его злой, равнодушный рык: «Мне сейчас вообще не до тебя! Отвали!».