Я же унаследовала от матушки главное сокровище — понимание того, что любая суета ведет к преждевременному старению.
Мой замысел на будущее был прост и прекрасен в своей незамысловатости. Еще год или два я проведу в объятиях этого гамака. Затем матушка подыщет мне мужа. Это будет какой-нибудь тихий, безмерно богатый аристократ из соседней провинции. Желательно, чтобы он увлекался живописью, коллекционированием старинных ваз или разведением редких видов мха — чем угодно, что не требует громких звуков и внезапных переездов. Я перееду в его поместье, перевезу туда свои любимые подушки и продолжу свое великое дело ничегонеделания в статусе почтенной супруги.
Идеально. Никаких войн, никаких политических интриг, никакой столичной грязи, скрытой за роскошными ширмами.
— Ю-Ри! Сестрица!
Громкий, полный невыносимой энергии голос разрезал благословенную тишину сада.
Я даже не вздрогнула, лишь мысленно послала проклятие всем богам боевых искусств, которые покровительствовали моему брату.
По гравийной дорожке, тяжело шагая, приближался Чон Мин-Хо. Ему было двадцать один, его плечи были широкими, а лицо сияло той специфической глуповатой радостью, которая бывает только у людей, только что победивших деревянный манекен. С его лба капал пот, а тренировочный халат прилип к телу.
— Ю-Ри! Ты опять спишь? — он остановился над моим гамаком, заслонив собой солнце.
Тень упала на мое лицо. Это было вопиющее нарушение моего личного пространства.
— Я не сплю, брат, — медленно, растягивая слова, произнесла я, не открывая глаз. — Я нахожусь в состоянии глубокого размышления о бренности бытия. А ты стоишь на пути лучей светила, лишая меня живительного тепла. Отойди на два шага влево, будь так любезен.
Мин-Хо фыркнул, но послушно сдвинулся в сторону.
— Отец говорит, что твое бытие слишком бренно, — заметил он, опираясь на свой тренировочный деревянный меч. — Солнце уже в зените. Матушка просила передать, что скоро подадут обед. Будут тушеные ребрышки.
При упоминании ребрышек мой желудок издал тихий, одобрительный звук, но я подавила порыв немедленно сесть.
— Передай матушке, что моя благодарность не знает границ, и я присоединюсь к трапезе, как только соберусь с силами для столь дальнего перехода до обеденного павильона.
— Это пятьдесят шагов, Ю-Ри!
— Для тебя — пятьдесят шагов. Для меня — это целое испытание.
Мин-Хо покачал головой, в его глазах читалась привычная смесь снисходительности и искреннего непонимания. Для него, человека, готового пробежать сотню ли ради хорошей драки, моя философия была непостижима.