— Какой ты молодец! — восхитилась своим мужчиной Франсин, прижимаясь к нему и даря короткий поцелуй, совершенно неприличный в публичном месте, — Будет о чём рассказать! Все обзавидуются!
— Здорово, правда⁈ — сияющая мордашка Анет повернулась к нему, — Всегда такое любила, с детства ещё! Ты рад?
— Д-да… — кивнул попаданец, остро, как никогда, чувствуя свою инаковость, — Очень!
‘ — Европа…’
… выдохнул кто-то внутри него.
Шли быстро, постоянно мешаясь меж собой, перебивая, хохоча и ведя себя, как, наверное, вели себя древние римляне, получив лучшие места в Колизее и спешащие туда. На раскрасневшихся лицах жадное нетерпение, тем более странное для попаданца, что он знает своих друзей с другой, лучшей стороны, и никак не предполагал за ними этакой кровожадности!
‘ — Это, наверное, то же самое, что и ужастики через сто лет, это же не делает тех, кто их любит смотреть, плохими людьми⁈’ пытается он не то утешать себя, не то анализировать происходящее, но выходит скверно. Все эти разговоры…
… и он сам не заметил, как поддался моменту, поддался жажде крови, жажде зрелища, от которого кровь застынет в жилах, а потом, наверное, все ощутят себя живыми.
— … живыми, чёрт подери! — в тон его мыслям патетически воскликнул Эжен, взмахивая руками, — прочь тоска, прочь чёртов сплин, приходящий в нашу прекрасную Францию вместе с англичанами, привыкшими киснуть в своих туманах и привозящих свою кислятину, свои кислые физиономии и протухший взгляд на мир сюда, отравляя наши жизни!
— Простите, дамы, — спохватился он, винясь, хотя и не слишком всерьёз, — вырывается!
— Ничего, ничего, — сказала одна из девушек, — это из глубины души, искренне, это не грубость, а порыв чувств!
— Вы совершенно правы, мадемуазель, — расшаркался Эжен, не сбавляя шаг, — недаром именно женщин называют лучшей половиной человечества!
Он рассыпался в комплиментах, вызвав что-то вроде эпидемии, и компания на несколько минут стала необыкновенно куртуазной, любезничая со своими спутницами. В иное время подобная выспренность, с пасторальными отсылками и разного рода любезной натужностью, вызвала бы у Ежи скуку, если не раздражение. Но сейчас…
… право слово, это сто крат лучше воспоминаний о платочке, смоченном в крови одного из именитых преступников, который Лола хранит, как детскую (!) реликвию, приносящую удачу.
— Увы мне, — вздохнул долговязый бретонец, — но после войны, после ада Севастополя, я иногда чувствую себя не вполне живым, гуляя по улицам Парижа! Кажется иногда, что я уже умер и брожу среди асфоделей в царстве Аида, не зная ни любви, ни привязанностей, ни самого себя.