Начало марта — далеко не лучшее время для путешествий по Балтийскому морю, сказать, что море волновалось, это не сказать ничего! Рыбачий баркас мотало, бросало, швыряло и закручивало так, что Ванька, отбоявшись своё в первые часы, держался на чистом упрямстве и стиснутых зубах.
В голове — никаких внятных мыслей, если не считать за таковые «Да когда ж всё это закончился!» и «Господи, да лучше сдохнуть…»
Так плохо ему не было никогда… хотя вернее сказать — так долго.
Плети или шпицрутены, это не то, о чём можно отзываться с пренебрежением, но экзекуция такого рода всё ж таки конечна… и скоротечна, хотя, когда тебя гонят сквозь строй, так не кажется! А потом, разумеется, горячка в полубреду, жар, постоянная жажда и прочие неизбывные прелести рабского состояния или солдатчины.
Но Ванька, выблевав за время путешествия решительно всё, что было, и, кажется, на годы вперёд то, чего и не было, решил для себя, что если он и будет путешествовать по морю в дальнейшем, то только в случае крайней на то необходимости!
Состояние его усугублялось и размерами судёнышка, на котором решительно негде уединиться, и постоянной, неизбывной ледяной сыростью, от которой промёрзли суставы, и совершенно невообразимым, пропитавшим всё и вся запахом рыбы — свежей, несвежей, копчёной… любой, какую только можно вообразить.
К этому добавлялся и страх — не то чтобы довлеющий… но постоянная, липкая опаска, настороженность, они разъедали душу ржой. Да и, по правде говоря, рожи у финских матросов те ещё!
… впрочем, на самом деле рожи как рожи — такие, какие им и положено быть у рыбаков, не обременённых ни интеллектом, ни высокой моралью, да к тому же подрабатывающих по случаю контрабандой — со всеми втекающими и вытекающими.
Ванька понимал, что он, очень может быть, зряшно накручивает себя, но поделать с этим решительно ничего не мог…
… да и, пожалуй, не хотел!
Упрямство, желание доказать невесть что невесть кому, да в значительной степени опаска и заставляли его держаться во время путешествия, цепляясь за канаты, борта и саму жизнь.
А ещё — держать наготове дерринджер, позаимствованный в кабинете хозяина, теперь уже навсегда — бывшего.
Эта ли, опаска ли… а может, рыбаки и не имели никакого желания его грабить, но наконец — берег! Пока ещё полоска, смутно виднеющаяся вдали, иногда пропадающая в тумане и снова появляющаяся через несколько минут.
— Ка-амни, — тягуче сообщил ему владелец баркаса, немолодой широкомордый финн с льдистыми прозрачными глазами, в которых отражается небо, — вто-оль перека пойтём, эт-та толка.