Свечи догорели почти до основания, когда я наконец заставила себя подняться из кресла. Книга так и осталась лежать на столике — северный ярл так и не узнает судьбы своей любви до завтрашнего дня. Письмо я убрала в ящик секретера, хотя пальцы так и чесались сжечь его в камине. Нельзя. Завтра Марта найдет огарки и пепел, начнутся расспросы, а врать я так и не научилась — ни в той жизни, ни в этой.
В спальне было темно и прохладно. Марта уже давно ушла к себе, и никто не ждал меня с ночным чаем и теплой грелкой для постели. Я разделась сама, кое-как побросав платье на кресло — завтра же буду ругать себя за небрежность, но сейчас просто не осталось сил. Ночная рубашка из мягкого хлопка сама скользнула в руки, и я забралась под тяжелое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой и домом.
Закрыла глаза. И провалилась в темноту.
Сон пришел не сразу, а когда пришел — оказался липким, нервным, сбивчивым, как плохо настроенная струна.
Мне снилось, что я все еще в офисе.
Серая клетушка без окон, гудящий свет ламп дневного освещения, стопки бумаг на столе, которые растут, растут, вот уже подпирают подбородок, вот уже давят на грудь. Я пытаюсь дышать, но бумаги все прибывают — отчеты, счета-фактуры, договоры, служебные записки. Они сыплются сверху, как снег, и я задыхаюсь, я тону в этой серой массе, а где-то за стеной надрывается телефон — эрзу, эрзу, эрзу — бесконечный, как наказание.
— Анна Аркадьевна, где квартальный отчет? — голос начальницы ввинчивается в уши, как сверло.
Я пытаюсь ответить, но бумаги забивают рот, их мерзкий канцелярский вкус на языке, и вдруг все меняется.
Я уже не в офисе. Я в своем доме — в том, здешнем, настоящем. Но он чужой. В гостиной чужая мебель, тяжелая, позолоченная, безвкусная. На стенах висят портреты незнакомых людей с надменными лицами. На моем столе, где вчера лежала книга с балладами, теперь стоит хрустальная ваза с засохшими цветами, и пахнет не лавандой, а приторными духами.
— Дорогая кузина! — голос Ирмы Тарайской звучит отовсюду, хотя самой ее не видно. — Мы тут немного переставили мебель. Ты же не против? Твой вкус, конечно… своеобразный, но мы поможем, не благодари.
Я бегу в сад. Но сад — это уже не сад. Дорожки выложены розовым мрамором, кусты сирени выкорчеваны, вместо них — ровные ряды каких-то стриженых шариков, как в столичных парках. А пруд… пруд затянут тиной, и кувшинки, мои кувшинки, которые должны зацвести к середине лета, плавают на поверхности мертвыми, бурыми тряпочками.
— Так эстетичнее, — голос Ирмы смеется. — Твой деревенский сад — это такая провинция, дорогая. Мы привезли тебе столичную моду.