Он стоял там. Ждал.
Рейнар прислонился плечом к стене, заросшей плющом, и смотрел на цветущие кусты. В его позе чувствовалась та особая расслабленность, которая бывает только у людей, умеющих быть наедине с собой. Темный камзол он сменил на более легкий, серый, с серебристой вышивкой по вороту, и в этом вечернем свете казался сотканным из сумерек и золота.
Он услышал мои шаги задолго до того, как я приблизилась — я уже знала эту его особенность. Но обернулся только тогда, когда я остановилась в паре шагов.
— Леди Анна, — его губы тронула та самая полуулыбка, от которой у меня внутри все переворачивалось. — Вы вернулись.
— Вернулась, — подтвердила я, чувствуя, как глупая улыбка сама лезет на лицо. — Простите, что заставила ждать. Визит к соседке затянулся.
— Я не против ждать, — ответил он просто. — Здесь хорошо. Тихо. И жимолость цветет.
Я перевела взгляд на кусты. Жимолость действительно цвела — мелкие кремовые цветы, собранные в гроздья, источали тот самый сладкий, чуть дурманящий аромат, который я любила с детства. В моем прошлом детстве, где такие запахи были редкостью среди асфальта и машин.
— Она прекрасна, — сказала я тихо, подходя ближе и касаясь пальцами нежных лепестков. — Цветет всего пару недель, но за это время сад наполняется таким ароматом, что кружится голова.
Рейнар подошел и встал рядом — так близко, что я чувствовала тепло его тела. Он тоже протянул руку и осторожно коснулся цветка, но не сорвал, только погладил лепесток кончиком пальца.
— Нежный, — сказал он задумчиво. — И сильный одновременно. Цепляется за стену, тянется вверх, выживает там, где другие не могут. А цветы… они как будто светятся изнутри.
Я смотрела, как его пальцы гладят лепесток, и почему-то это зрелище завораживало больше, чем сам цветок. У него были красивые руки — сильные, с длинными пальцами, но без той изнеженной холености, которая бывает у столичных аристократов. Руки воина. Или дракона.
— У вас в столице есть жимолость? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая становилась слишком интимной.
— Есть, — он повернулся ко мне. — Но там она другая. Более… прирученная. Растет в парках, под присмотром садовников. А эта — дикая, настоящая. Чувствуется, что она здесь хозяйка, а не гостья.
— Как я, — вырвалось у меня.
Он посмотрел внимательно, чуть склонив голову.
— Вы — хозяйка. Это ваш сад, ваш дом. Вы здесь не гостья.
— Я не об этом, — я замялась, подбирая слова. — Я о том, что я тоже… дикая. Для столичных. Для Ирмы. Для леди Марисы, у которой все розы по струнке стоят. Я не вписываюсь.