Я сидела на крыльце, глядя, как солнце садится за дубы, и думала о том, что завтра в это же время здесь будут чужие люди. Они будут сидеть в моей гостиной, есть мою еду, спать на моем белье и оценивать меня — провинциальную кузину, о которой столько лет только переписывались по праздникам.
— Нервничаете, госпожа? — Марта вышла бесшумно, села рядом на ступеньку — позволила себе то, что позволяла только в самые трудные минуты.
— Нервничаю, — призналась я. — Глупо, да?
— Не глупо. Столичные — они ж как иноземцы. Со своими обычаями, со своим взглядом. Боятся, небось, тоже — как бы в грязь лицом не ударить перед деревенской родней.
Я улыбнулась ее оптимизму.
— Думаешь?
— Уверена. — Марта похлопала меня по руке. — Вы, госпожа, главное помните: дом ваш, вы тут хозяйка. А они — гости. На то и гости, чтобы через три дня уехать.
Я кивнула, принимая эту простую мудрость.
Вечером я снова сидела в малой гостиной, снова с книгой, снова с чашкой чая. Но читать не могла — мысли все время возвращались к завтрашнему дню. В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь — нервно, но уже почти спокойно.
Кошмарная ночь прошла. День подготовки — тоже. Осталось только одно: встретить гостей и пережить их визит.
Я подняла глаза к потолку, туда, где в сумерках уже прятались первые звезды, и прошептала:
— Ну давай, судьба. Посмотрим, что ты мне подкинула на этот раз.
И пошла спать. Надеясь, что этой ночью мне приснится что-нибудь хорошее. Например, что Тарайские вдруг передумали и остались в столице.
День встречи гостей выдался солнечным до неприличия. Я стояла на крыльце, кусая губы и в сотый раз одергивая парадное платье — темно-зеленое, с серебряной вышивкой по вороту и рукавам, которое Марта откопала в глубинах гардеробной и отглаживала полночи. Волосы мои были убраны в сложную прическу, от которой уже болела голова, а в ушах покачивались фамильные серьги с аквамаринами — подарок покойной матери Анны, который я надевала всего два раза за три года.
Марта стояла чуть поодаль, готовая в любой момент подскочить и поправить складку, сдуть пылинку, утереть внезапную слезу — но слез не было. Была только глухая тоска пополам с любопытством.
— Едут, — сказал Томас, появляясь из-за угла конюшни. — Пыль столбом на западной дороге. Четыре экипажа, никак не меньше.
— Четыре? — я подавилась воздухом. — Там же было написано — они втроем с детьми и гувернанткой. Это максимум один экипаж, ну два.
Томас пожал плечами:
— Может, прислуги много набрали. Столичные, они такие.
Я стиснула зубы и расправила плечи. Ладно. Четыре так четыре. Дом выдержит.