– Ты не тварь, детка… ик… это я мудак… ик! – дышит как паровоз мне в шею Романов.
– Ты мудак, даже спорить не буду, – бурчу я. – Ну-ка давай, облокотись рукой на мое плечо, – пытаюсь перекинуть тяжелую тушу на одну сторону, чтобы с другой его мог подхватить отец, но пьяный Дава – удивительно неповоротливый Дава. – Дав, черт! – ругаюсь, едва не падая под его весом.
На помощь приходит папа. Общими усилиями нам удается перехватить этот неподъемный шкаф под руки, обуть в тапки и вытащить из бани. Мелкими шажками, пыхтя, кряхтя и матерясь (последнее, в основном, делала я), мы заводим Давида в дом.
В пороге нас встречает щебечущая мама и объявляет, что уже постелила гостю на диване в гостиной. Мимоходом замечая: диван большой и там вполне уместятся двое. На что я кидаю в ее сторону недовольный взгляд и бурчу:
– Мы еще об этом сюрпризе поговорим…
В гостиной мы с папой усаживаем Романова на диван, и мои мышцы благодарно стонут, снимая с себя – по ощущениям – целый центнер!
– Все, дальше сама справишься? – спрашивает папа. – Пойду в бане приберусь.
– А что тут с ним справляться? Он сейчас отключится, – киваю и снимаю с себя куртку и теплую толстовку, оставаясь в одних джинсах и майке.
Папа уходит. Я откидываю край одеяла и бросаю взгляд на Даву. Он сидит, уперев локти в колени и положив голову на раскрытые ладони. Полусонным взглядом гипнотизирует ламинат. На лице такое потерянное выражение, что мне даже становится его жалко. Прям как блохастый котенок, которого все шпыняют во дворе.
Но потом я «заботливо» напоминаю себе, что вообще-то этот говнюк меня бросил и свалил, и жалость как рукой стирает! И все-таки, какого хрена он здесь забыл? Как он оказался у моих родителей? А главное, зачем приперся? На все эти вопросы вряд ли он ответит мне в нынешнем состоянии. Поэтому я взбиваю подушку и командую:
– Ложись.
Дава вскидывает взгляд и вздыхает. Но с места двигаться даже не думает.
– Ну серьезно? – ворчу я. – Мне тебя еще и спать уложить, что ли, Романов? – злюсь. – Какого фига ты вообще свалился на мою голову месяц спустя?!
Он молчит. Я цокаю. Что за невыносимый мужик! Со всей силы давлю ему на плечи, заставляя завалиться на бок. Давид удивительно легко поддается. Падает на диван, и лишь в последний момент я понимаю, что он, вцепившись в меня руками, утягивает за собой. Я дрыгаюсь и упираюсь. Пытаюсь вырваться. Но даже против пьяного Романова у меня не хватает сил. И в результате непродолжительной возни я оказываюсь сплетена по рукам и ногам, придавлена к постели ста килограммами пьяной наглости.