Дава.
Мои плечи опадают от шока. Руки вопросительно разводятся. Я поджимаю губы. Что здесь вообще, мать твою, происходит? Еду взглядом ниже по телу Романова. Мои щеки опаляет жаром. Я смотрю на его широкие ладони, и до меня доходит, что он… у него… встал! Этот придурок возбудился прямо при моем отце! А еще он пьяный вдрызг!
Я в шоке хватаю ртом воздух, пытаюсь подобрать выражения покультурней, ведь хорошие девочки перед родителями не матерятся, как портовые грузчики! Но не успеваю ничего сказать, как слышу веселое:
– Зайка, я… ик… в хламину. Прости!
– Я вижу! – рычу я.
Наши взгляды встречаются. Этот придурок осоловело улыбается. Улыбается! Как будто вообще ничего сверхъестественного не происходит! Стоит, качается, как тонкая береза в ураган, и лыбится, поочередно моргая на оба глаза. Красный весь, распаренный, помятый и растрепанный, он, зараза, улыбается!
– Какого хрена ты вообще тут забыл? – шиплю я, заходя в баню и прикрывая дверь.
– Меня… ик… пытали, но я… ик… честно ничо не сказал…
– Все выдал, – хмыкает папа, – его в разведку не берем, дочь.
– Пап! – смотрю на довольного родителя. – Ты зачем его так накачал?
– Так кто ж знал, что его так торкнет! Вроде с виду мужик крепкий…
– Да твоя самогонка ядреная даже слона свалит с пары рюмок!
Папа отмахивается. Я хватаю с крючка чистое полотенце и делаю шаг к наблюдающему за мной с довольной миной Романову. Хочу накинуть эту тряпку на него, но этот бессмертный тянет ко мне свои загребущие руки, пропевая на выдохе:
– Детка-а-а, я так скуча-а-ал… ик!
Я машинально бью его по ладоням, а потом вспоминаю, что он, блин, голый! И со стояком! А у него за спиной стоит мой отец! Поэтому покорно позволяю сгрести себя в охапку и уткнуться своим носом мне в шею. Сама опускаю руки по швам, не обнимая этого подлеца в ответ. Только сильнее пальцы сжимаю. Не заслужил! Скотина! Сволочь! Но…
Боже-е-е, как вкусно от него пахнет моим Давой…
И как крепко он обнимает даже в полной бессознанке…
И как сильно я тоже по нему скучала!
Чувствую, что начинаю плыть. Папа замечает перемену в моем настроении и весело хохочет, засовывая потрепанный веник в деревянное ведро. Я напускаю на свое лицо побольше недовольства и вспоминаю про зажатое в руке полотенце. Выкрутившись, обматываю его вокруг талии Романова. Не глядя завязываю спереди узлом, стараясь не задевать его «флагшток».
– Надо его в дом увести, – говорю папе. – И спать уложить.
– И что, прям не выставишь? – интересуется Александр Данилович ехидно.
– Куда я его в таком состоянии выставлю? Я, может, и злая, но не бесчувственная тварь.